Это было приятно слышать.

— Хвалите меня… хвалите! — сказал я, при этом крепче обнимая жену. — Но, Алёна… Сейчас я тебе кое-что скажу, а ты пойми меня правильно. И, прежде чем отвечать, подумай хорошенько. — Я почувствовал, как она напряглась. — Ты добрая, Алён. Тебе скучно, тебе нужны подруги, я понимаю. Но ты играешь с огнём. Ты собрала вокруг себя женщин, чьи чувства ко мне… сложны. — Я сделал паузу. — Если ты считаешь, что это нормально, и ты всё держишь в руках, я не против. Пусть приходят… но просто будь осторожнее. Сегодня они подруги, смеются с тобой, вышивают… А завтра… никто не знает, что будет.

В спальне повисла тишина.

— Я поняла тебя, муж мой, — наконец тихо произнесла Алёна. Голос её был серьёзен. — Я буду осторожна. Но гнать их не стану. Пока не стану. Мне нужно видеть их… чтобы понимать.

— Чтобы понимать что? — тут же спросил я.

— Что ты всё ещё выбираешь меня. Каждый день! — ухмыльнулась она, и тут же забралась на меня сверху и потянула с себя ночную рубашку…

Утром, потянувшись на кровати, я накрыл одеялом Алёну, вышел из спальни.

Согласно наказу Великого князя, я должен был привезти в Москву три орудия. Но, поразмыслив, решил, что скромность, это не мой путь. Потому что ещё в моей прошлой жизни, если быть точнее, в армии, я усвоил один простой урок. Любой смотр, это, прежде всего, показуха.

И хоть на дворе стоял пятнадцатый век, суть человеческая не менялась. Встречают по одёжке, а провожают… ну, до проводов ещё дожить надо.

Дело в том, что мне хотелось ещё сильнее заявить о себе, и чтобы Иван Васильевич запомнил этот смотр. Поэтому я решил взять пять моих «Рысей» — так я окрестил эти короткоствольные, пузатые чугунные пушки на колёсных лафетах, — а не три, как предписывалось.

Также я планировал, когда спадут морозы, два трофейных тюфяка, добытых в крепости мурзы Барая, и три моих собственных пушки установить на крепостных стенах. И, к слову, чтобы защитить ВСЕ орудия от коррозии и атмосферных воздействий, их надо будет обработать особым составом. Смесью растопленного животного жира, воска и смолы. Состав следует наносить в тёплом виде, а затем тщательно разравнивать.

Да, в жару придётся обновлять покрытие и наносить его заново. Но этот способ куда дешевле прочих, а потому я решил остановиться на нём.

И сейчас проверял, как на пяти «Рысях», закреплённых на колёсных лафетах, подчинённые Доброслава справились с этой задачей. После чего повернулся к построившейся дружине.

— «Сто шестьдесят три воина!» — сердце невольно наполнилось гордостью. Для удельного, по сути, пограничного городка, каким был Курмыш, это была сила грозная. В кольчугах, хоть и разной степени новизны, да в шлемах — кто в шишаках, кто в мисюрках. Щиты, окованные железом, блестели в лучах солнца.

Я медленно шёл вдоль рядов, вглядываясь в лица, проверяя упряжь и чистоту сабель. Мне нужно было отобрать пятьдесят человек. Лучших!

Но «лучшие» для смотра и «лучшие» для боя — это иногда разные люди.

Я шёл и тыкал пальцем.

— Ты. Ты. И ты.

Я старался соблюсти баланс. Брал своих ветеранов, но щедро разбавлял их новичками, которых прислал Шуйский. Те были рослые, в казённых, ещё не побитых жизнью доспехах. В строю они смотрелись внушительно, создавая нужный образ мощи, которая нужна была в Москве.

— Ты. Выходи. Строй держать умеешь, вижу.

Те, на кого я указывал, делали шаг вперёд, отделяясь от общей массы. И когда отбор был закончен, я развернулся к строю. Оставшиеся сто с лишним человек стояли, чуть понурив головы.

— Все, на кого указал, — мой голос, разнёсся над площадью, — остаются на месте. Остальные можете расходиться.

Когда лишние покинули площадь, которой послужило заднее пространство за теремом, я остался лицом к лицу с выбранной полсотней.

— Други! — начал я, глядя им в глаза. — Через несколько седмиц мы выступаем. Этот смотр я провёл сегодня, чтобы у вас было время. Не просто мечи точить, а дела домашние уладить, с родными проститься, да в дорогу собраться без спешки. Мы идём не на войну, но перед очами Великого князя вы должны выглядеть так, чтобы ни у кого из соседей наших и мысли не возникло о том, что можно поживиться за наш счёт.

Я замолчал, давая словам дойти до каждого.

— Есть ли ко мне вопросы? — спросил я громко. — Не мнитесь. Мы идём в дальний путь, и между нами не должно быть недосказанности или обид за пазухой. Говорите прямо.

Строй молчал несколько секунд. Люди переглядывались. Наконец, из задней шеренги, где стояли новоприбывшие поселенцы-воины, раздался голос.

— Дозволь слово молвить, господин?

— Говори, только прежде скажи, как тебя зовут, — попросил я. Как бы я не старался, но запомнить всех по именам у меня ещё не получилось.

— Игнатом меня зовут, — ответил рыжеволосый воин.

— Говори, Игнат, — сказал я.

— Мы токмо пришли в Курмыш, Дмитрий Григорьевич. Ещё не успели толком обустроиться, корни пустить. И вот, значит, пока товарищи наши, что здесь остаются, будут дома себе рубить, печи класть да земли под пашню лучшие разбирать… мы будем сапоги по тракту бить. Вернёмся, а у них стройка идёт, а мы, на пустое место? Обидно выходит, господин.

По рядам прошел гул одобрения.

— Прав ты, Игнат, — громко сказал я. — Дело говоришь. И я эту думу думал.

Я прошёлся перед строем, заглядывая в глаза воинам.

— Слушайте моё слово. Межевание земель начнётся сразу, как только снег сойдёт. Но в поход мы выступим позже, когда дороги просохнут. Так что участки свои вы получите первыми. Я лично прослежу, чтобы те, кто идёт со мной, получили наделы не хуже прочих. Это раз.

Я выставил один палец, затем второй.

— Два. Что до домов… Вы идёте служить мне и роду Строгановых, и я своих людей в беде не бросаю. До начала сбора урожая срубы на ваших участках уже стоять будут. Людей и инструмент я на это дело выделю. Под крышу подведём.

Лица воинов посветлели. Обещание готового сруба — это царский подарок по здешним меркам.

— И три, — продолжил я. — Ты, Игнат, и многие из вас, пришли сюда одни. Семьи ваши где остались? Под Москвой?

— Под Москвой, вестимо, — ответил Игнат.

— Так вот, — я развёл руками. — Поход этот вам на руку. Возьмём с собой телеги. И вы сможете забрать своих жен, детей, родных, и перевезти их сюда под моей охраной, не тратясь на наём телег. Вы не просто на смотр идёте, вы за своим будущим идёте. И за роднёй, чтобы хозяйство крепкое ставить.

Вот теперь я видел, что попал в точку. Напряжение, висевшее над строем, исчезло, сменившись оживлением.

— Любо! — крикнул кто-то из ветеранов.

— Любо! — подхватил строй.

— Раз так, — я кивнул. — Разойдись! Готовьте снаряжение. Чтобы блестело, как у кота… глаза. Свободны.

Когда дружинники, воодушевленные обещаниями земли, начали расходиться, я позволил себе выдохнуть.

И внутренне я ещё раз похвалил себя за принятое решение. А именно, за то, что изначально была у меня мысль собрать в поход только старую гвардию, так сказать, своих «ветеранов». А новичков, присланных Шуйским, оставить здесь, на хозяйстве, под присмотром отца. Мол, пусть лес валят себе и своим товарищам, да караульную службу несут.

Но, хорошенько пораскинув мозгами бессонной ночью, я понял, что так поступать нельзя.

Если я оставлю здесь одних новичков, а костяк уведу, то нарушится баланс силы. Новенькие, ещё не прикипевшие к Курмышу, если так можно выразиться… душой — могут начать качать права, задирать местных или, чего доброго, устроить грызню за лучшие куски земли.

— Разделяй и властвуй, — прошептал я себе под нос старую истину. И в прошлом году я применял тот же принцип, когда ко мне попросились на службу воины из-под Нижнего Новгорода.