Я огляделся по сторонам и у поленницы увидел лежащий топор-колун.

Быстро подхватив его, я крикнул.

— В СТОРОНУ! — со всей силы ударил в щель между дверью и косяком.

Дубовая дверь бани ставилась на века и сейчас я разносил её в щепки топором.

Удар. Ещё удар. Удар!Я бил со всей силы, вкладывая в каждый замах всю свою ярость. Дерево трещало, тогда как изнутри доносились крики Олены, которые стегали меня по нервам, заставляя бить ещё быстрее.

— Открой!!!

Очередной удар колуна пришёлся точно в место, где крепился засов. Раздался сухой треск ломающегося дерева, жалобный скрип металла, и дверь, наконец поддавшись, распахнулась внутрь.

Я влетел в предбанник, сжимая топорище побелевшими пальцами. И всего через секунду я увидел их.

Алексей Шуйский стоял ко мне спиной. Штаны его были спущены, кафтан распахнут, и он, шатаясь, пытался навалиться на свою жертву. Услышав грохот, он начал медленно поворачиваться в мою сторону.

— Ты кто та…

Договорить он не успел.

Я отбросил топор в сторону и, сделав шаг, вложил весь вес тела в один единственный удар. Мой кулак врезался ему точно в челюсть. Голова княжича мотнулась и его ноги подогнулись, после чего он, как мешок, рухнул на пол, мгновенно потеряв сознание.

Я перешагнул через него, даже не удостоив взглядом, и посмотрел на лавку.

Олена. Она жалась к стене, подтянув колени к груди. Её нательная сорочка была разорванная спереди от шеи до пят. Фактически, она предстала передо мной, в чём мать родила. Но её нагота меня не волновала…

Я успел раньше, чем Алексей «тронул» её.

Тем не менее, Олене досталось. Разбитая губа уже начала оплывать синим. На нежной коже шеи багровели ссадины от грубых пальцев. Вся она дрожала, переводя взгляд с меня на Шуйского, потом снова на меня.

— Д… Дима… — произнесла она сквозь слёзы. И, видимо, наконец-то осознав, что опасность миновала, она сорвалась.

Олена громко зарыдала и, словно совершенно забыв о том, что я вижу её нагой, соскочила с лавки и бросилась ко мне. Она врезалась в меня, обхватила руками, прижимаясь всем телом.

— Тише, тише… — прошептал я, чувствуя, как её колотит.

В этот момент в проёме выбитой двери возникли фигуры.

— О Господи… — раздался сдавленный голос Алёны. За её спиной виднелась перепуганная Нува.

Они тут же подбежали к нам. Нува на ходу сорвала с крючка большую льняную простыню и накинула её на плечи Олены, укрывая её наготу. Алёна же посмотрела на меня. В её глазах, расширенных от шока, читалась гамма чувств: ужас от увиденного, облегчение, что мы успели, и… негодование.

По её взгляду я понял, что ей очень не нравится, что в такой момент именно я держу в объятиях полуголую девицу.

Но вслух она ничего не сказала… ситуация была не та.

Я осторожно отстранил от себя Олену, передавая её в руки Нуве, после чего перевёл взгляд на жену.

— Уведите её в дом.

— Хорошо, — кивнула Алёна, беря Олену под локоть. — Идём, милая, идём…

Женщины, поддерживая всхлипывающую девушку, поспешили к выходу. Они ещё не успели выйти, когда я развернулся к валяющемуся на полу телу.

Сплюнув, я схватил Алексея Шуйского за шкирку, и поволок к выходу. Его голова глухо стукнула о косяк, но мне было плевать.

Вытащив его на воздух, я бросил тело у крыльца и поднял глаза на караульных, которые с расширенными от ужаса глазами наблюдали за этой сценой.

— Верёвку мне, живо! — рявкнул я.

Караульные замерли, переглядываясь. Они узнали княжича. Они понимали «кто» это валяется в снегу со спущенными штанами.

— ВЕРЁВКУ! — заорал я так, что они вздрогнули.

— Будет исполнено, господин! — один из воинов, опомнившись, метнулся в сторону конюшни.

Я же стоял над Шуйским, чувствуя, как в висках стучит адреналин. Ярость не утихала, и мне хотелось крови…

Пока бегали за верёвкой, женщины успели скрыться за дверью терема. И стоило двери захлопнуться, как Алексей зашевелился. Видимо, холодный снег начал приводить его в чувство.

Он с трудом перевернулся на спину, приподнялся на локтях, мотая головой и сплёвывая кровавую слюну. Потом его мутный взгляд сфокусировался на мне.

— Ммм… — ощупывая распухшую челюсть промычал он. — Ты что творишь… смерд!

Слово хлестнуло, как пощёчина. Пьяный, избитый и валяющийся в собственной крови, Шуйский всё ещё считал себя хозяином жизни, а меня — грязью под ногами.

— Смерд… — пытаясь встать повторил он. — Ну всё, пёс, теперь тебе не жить! Я тебя…

Я не дал ему договорить.

Сделав шаг вперёд, я с размаху ударил его ногой в грудь.

— Кха-а-а… — из него вылетел звук выбитого воздуха, и он снова повалился в снег.

В этот момент ко мне подбежал запыхавшийся дружинник с мотком пеньковой верёвки, которую я вырвал у него из рук.

В тот же момент возникла ещё одна фигура. Это был Богдан. Именно его десяток сегодня стоял в карауле у старой крепости, и воины под его началом стали свидетелями произошедшего.

Десятник окинул двор быстрым взглядом, заметил выбитую дверь бани, валяющегося княжича и верёвку в моих руках.

— Дмитрий, что произошло? — настороженно спросил он.

— Этот… — я кивнул на Шуйского, который снова пытался встать на четвереньки, — снасильничать хотел Олену, дочь кузнеца. Подкараулил, когда жена моя выйдет, оттолкнул её от двери и вломился в баню. Успел в последний момент.

Богдан помрачнел. Он-то как раз-таки понимал, чем пахнет дело.

Я посмотрел на ворота. И перекладина там была, что надо.

Не говоря ни слова, я направился к ней, на ходу формируя скользящую петлю.

— Ко мне его! — крикнул я воинам, указывая на Шуйского.

Дружинники замялись. Страх перед знатностью боролся в них со страхом перед моим гневом. Все знали, чей это сын. И все понимали, что поднять руку на Шуйского, это подписать смертный приговор не только себе, но и, возможно, всему Курмышу.

Но в тот момент мне было плевать. Мозг словно отключился.

Я был настолько зол, что был готов вершить правосудие здесь и сейчас.

— Господин… — Богдан шагнул ко мне, пытаясь перехватить мой взгляд. — Этого делать нельзя! Опомнись! Это же сын Василия Фёдоровича!

— ЭТО ПРИКАЗ! — закричал я. — Ты и ты! — я ткнул пальцем в двух ближайших воинов, тех самых, что принесли верёвку. — Быстро ко мне его! Тащите!

Два воина переглянулись. Мой бешеный взгляд, перевесили страх перед далёкой Москвой. Подхватив стонущего Шуйского под мышки, они поволокли его ко мне.

Богдан сплюнул в сердцах, выругался сквозь зубы и, развернувшись, бегом кинулся к терему.

— Телегу! — скомандовал я.

Пока выкатывали телегу, я закинул конец верёвки через балку ворот и петля закачалась на ветру.

Воины подтащили Алексея. Он уже почти не сопротивлялся, только хрипел и тряс головой, ничего не понимая.

Я лично скрутил ему руки за спиной остатком верёвки, затянув узел так, что он взвыл. Потом рывком поставил его на ноги и толкнул к телеге.

— Лезь! — рявкнул я.

— Ты… ты не посмеешь… — прохрипел он, глядя на петлю. В его пьяных глазах наконец начал проступать страх.

Я не ответил. Я схватил его за ворот кафтана и силой вздернул на телегу. Затем запрыгнул сам. После чего накинул шершавую петлю ему на шею, затянул узел под ухом.

— Попрыгай теперь, сука, — прошептал я ему в лицо.

Я уже собирался спрыгнуть и лишить его опоры, как раздался крик:

— ДИМА!!!

Ко мне бежала Алёна. Она выскочила прямо в сорочке, в которой я её видел у бани, даже шубу не надела. И за её спиной я увидел бегущего Богдана.

— «Вот, значит, куда он бегал. Привёл единственного человека, который мог меня остановить», — догадался я.

Алёна подлетела ко мне и схватила мои ладони, которыми я уже взялся за борт телеги, и с силой прижала их к моему лицу, заставляя посмотреть ей в глаза.