В общем, скоро я вернулся и поставил два кувшина с вином на стол.

— Вот, это вам, — сказал я. — Немного расслабиться поможет.А я пойду спать. День был… долгим.

Я уже направился к выходу из горницы, когда раздался голос Олены.

— Спасибо тебе, Дима.

Я остановился, но не обернулся сразу.

— Ты снова спас меня, — продолжила она. — И я даже не знаю, чем тебя благодарить.

Я медленно повернулся. Олена смотрела на меня своими огромными глазами, в которых сейчас плескалась такая гамма чувств… от благодарности до обожания, что, честно, мне стало не по себе.

Я молчал, просто глядя на нее. Что тут скажешь? «Не за что»? Глупо. «Обращайся»? Еще глупее.

Тишина затягивалась, становясь неловкой.

— Кхм-хм… — раздался выразительный звук со стороны Алёны.

Я перевел взгляд на жену. Алёна смотрела на меня с легким прищуром, в котором читалось: «Я всё вижу, муж мой, и ценю твой подвиг, но давай не будем затягивать эту сцену».

— Ты, кажется, спать шёл, — напомнила она мне. — Вот и иди.

Я кивнул.

— Спокойной ночи, — произнёс я и скрылся от женщин подальше.

Упав на кровать, я почти сразу выключился. И уже глубокой ночью дверь скрипнула. Алёна тихонько проскользнула в комнату и легла мне под бочок.

Я обнял ее, но не прошло и пяти минут, как она резко села на кровати.

— С тобой всё в порядке? — спросил я сонно, приподнимаясь на локте.

— Перед глазами всё кружится… — простонала она, хватаясь рукой за лоб. — Кажется, меня тошнит.

Сон как рукой сняло. Я вскочил с кровати и босиком понесся в хозяйственный уголок, где обычно стояла утварь для умывания.

Обратно я чуть ли не летел и успел как раз вовремя.

Стоило мне подставить тазик перед лицом Алёны, как ее вырвало.

Я держал таз одной рукой, а другой придерживал ее волосы. Когда первый приступ прошел, я быстро сбегал за водой, дал ей прополоскать рот и умыться.

— Ох, Господи… — простонала она, откидываясь на подушки.

Но это был не конец. Едва она закрыла глаза, как новый позыв заставил ее согнуться. И её снова вырвало. И потом, спустя еще пару минут, в третий раз, уже практически пустой желчью.

— Больше… я пить никогда не буду… — обессиленно прошептала она.

— Спи, родная, спи, — шептал я. — Завтра легче будет.

Пока Алёна сладко спала, отбросив одеяло, я тихо оделся и вышел на кухню.

Картина, представшая моим глазам, говорила о многом. На столе стояли три пустых кувшина. Со стола не было убрано, и лежали огрызки костей и заветревшегося мяса.

— «Хм, удивительно, что плохо ночью было только Алёне. Или у остальных здоровье покрепче будет?» — подумал я.

Приведя себя в порядок, я вышел во двор, где привычно размялся, помахал саблей, но без фанатизма, просто, чтобы кровь разогнать. Мысли все время возвращались к вчерашнему вечеру и к тому, что меня ждало сегодня. Разговор с Григорием, с дьяком, решение вопроса с Шуйским…

Закончив легкую тренировку, я вернулся в дом.

В горнице было тихо, только у печи, ссутулившись, стояла Нува. Вид у нее был страдальческий…

— Как самочувствие? — подходя к столу спросил я.

Она медленно повернула голову, глаза у неё были красные.

— Плохо, — честно ответила Нува. И мне стало ее жалко. Вчера они снимали стресс, а сегодня организм выставлял счет. Но старый, проверенный веками способ лечения похмелья, был мне известен.

Я спустился в погреб, нашел там початый бочонок пива, нацедил полный стакан холодного, пенного напитка и вернулся на кухню.

— На, — я со стуком поставил стакан перед ней. — Пей, полегчает.

Нува посмотрела на пиво с отвращением, ее передернуло.

— Не-е-ет, — простонала она, отворачиваясь. — Я больше пить не буду… Никогда.

— Ага, — усмехнулся я. — Знаем, проходили. Поверь, все так говорят. Пей давай. Считай, что это приказ. Потом еще спасибо скажешь.

Я насильно усадил ее за стол и пододвинул стакан ближе. Нува, с видом мученицы, взяла кружку дрожащими руками, зажмурилась и сделала первый глоток. Потом второй… третий пошел уже легче.

Пока она приходила в себя, я занялся делом. Организм после пьянки требовал не только влаги, но и правильной еды. Чего-то жирного, горячего и наваристого.

Я налил воды в чугунок, поставил его в печь. Пока вода закипала, быстро почистил пару морковок, репу, нашел кусок копченого окорока. Нарезал всё кубиками, кинул в кипяток. Жирный навар поплыл по кухне, и я увидел, как ноздри Нувы дрогнули.

А минут через десять Нува окончательно ожила.

— Спасибо, господин, — пробормотала она.

И тут в дверь постучали.

На пороге стояли Григорий и дьяк Юрий Михайлович.

— Проходите, — махнул я рукой.

Они вошли, стряхивая снег. Григорий выглядел хмурым. Дьяк же казался слегка встревоженным.

Но оба замерли, увидев картину маслом: я стою у печи, помешивая варево, а моя чернокожая служанка сидит за столом и допивает пиво.

Григорий только бровь приподнял, а дьяк рот открыл, но оба промолчали.

— Садитесь, — сказал я, указывая на лавки. — Разговор есть. Но сперва давайте поедим.

Минут через десять я отложил ложку, вытер губы и посмотрел на своих гостей.

— Я так понимаю, вам всё рассказал Богдан? Я прав? — спросил я, глядя на отца.

Григорий кивнул, отодвигая миску.

— Да, — ответил он. — Ночью ещё. Когда мы этого… укладывали.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда у меня будет к тебе просьба, отец. — Я сделал паузу. — Достань нашего «дорогого гостя» из погреба. И пусть убирается из моих земель к чёртовой матери. Чтобы духу его здесь не было.

Григорий нахмурился, ожидая продолжения.

Я же повернулся к Юрию Михайловичу.

— А ты, Юрий Михайлович, взял с собой чернила и перо?

— Взял, Дмитрий Григорьевич, — дьяк похлопал себя по сумке, висевшей на поясе.

— Тогда пиши, — жестко сказал я.

Юрий Михайлович достал принадлежности, разложил на краю стола клочок плотной бумаги, макнул перо в чернильницу и приготовился.

— Пиши Василию Фёдоровичу, — начал я диктовать, чеканя каждое слово. — Что сын его, Алексей, пренебрёг законами гостеприимства. Что он, будучи в хмельном угаре, чуть было не снасильничал деву, подругу моей жены и мою подругу детства, на моей же земле, в моем доме.

Дьяк быстро скрипел пером, стараясь успевать за моей речью.

— Напиши, что видеть его больше в Курмыше я не желаю. И передай, что в этот раз я сдержался, памятуя о дружбе и уважении к отцу его. Но если подобное повторится, или если он вздумает мстить, или еще какую пакость учинить… — я наклонился вперед, глядя дьяку в глаза. — То так легко он не отделается. Я не посмотрю ни на род, ни на звание.

В горнице повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера.

— Сын, — перебил меня Григорий.

Я повернулся к нему.

— Дим, ты умнее меня… — начал он, подбирая слова. — В грамоте разумеешь, в делах таких… Но ты уверен, что стоит вот так, с плеча рубить? Ссориться с Василием Фёдоровичем из-за бабьей истории? Он ведь воевода… Может, помягче как-то?

Я ненадолго задумался. В словах отца была житейская мудрость, которая позволяла выживать простым людям при боярах веками.

— Уверен, отец, — ответил я. — Вернее, знаю. Василий Фёдорович не глупый человек и уж тем более не самодур. А если же нет… если он решит сторону сына принять, то… то грош цена нашему союзу. Я не позволю об себя ноги вытирать. Никому! Если я сейчас проглочу, промолчу, они решат, что со Строгановыми можно как с холопами обращаться. Сегодня девку облапал, завтра затрещину даст, а послезавтра? Нет. Уважение нужно заслужить, но и требовать его нужно уметь.

— Добро, — поднимаясь сказал Григорий. — Как скажешь… пойду я тогда… провожать гостей.

Ближе к обеду на пороге моего подворья появился кузнец Артём.