— Ну раз так просишь, — улыбнулся он. — Приглядывался… конечно, приглядывался, — признал он, вертя в пальцах пустую кружку. — Снаряжены справно, тут грех жаловаться. Кольчуги у всех есть, вроде, в подобающем состоянии. Шлемы клепаные. Оружие тоже приличное, казённое.

— Но? — почувствовал я подвох.

— Но молодые они, Митька. Есть там, конечно, десятники матёрые, видно, что в боях бывали, шрамы, взгляд цепкий. Но в общей массе своей — молодняк. Усы только пробиваются. Сам должен понимать: ни Шуйский, ни уж тем более Великий князь лучших своих воинов в глушь к нам не пришлёт. Себе нужнее. Сюда скинули тех, кого в полках не жалко, да новобранцев подученных.

— Ясно, — только и ответил я.

Иллюзий я не питал, но подтверждение от отца всё равно кольнуло. Получалось, что дали нам мясо, которое нужно ещё обтесать, закалить и научить выживать.

Так мы просидели ещё пару часов, обсуждая, как лучше разбить новичков по полусотням, и стоит ли смешивать их с нашими «ветеранами» или держать отдельным отрядом.

Но когда тишину вечера нарушил шум на крыльце, и дверь распахнулась, впуская в горницу облако морозного пара и звонкий женский смех, мы свернули разговор о делах.

Алёна, смеясь, стряхивала снег с сапожек. Глафира что-то весело выговаривала Нуве, а та улыбалась во весь рот, сверкая белыми зубами. Даже Олена выглядела оживлённой.

— Ох, и хорошо же! — выдохнула Алёна, развязывая платок. — Лёгкий пар сегодня, Дмитрий Григорьевич, — со смешинкой сказала она, отвешивая поклон, — спасибо тебе!

— На здоровье, — улыбнулся я, глядя на разрумянившуюся жену.

Нува, не теряя времени, метнулась к печи. Ухватом ловко подцепила пузатый чугунок, и вскоре на столе дымилась густая похлёбка из мяса и овощей.

Ели шумно и с аппетитом. А когда дно горшка показалось, Григорий вытер усы, и поднялся из-за стола.

— Ну, спасибо хозяевам за хлеб-соль, за баню жаркую, — произнёс он. — Пора и честь знать.

Глафира тут же засуетилась, собираясь.

— Олену мы с собой прихватим, — бросил отец, надевая шапку. — Проводим до дому, негоже девке одной по темени шастать.

— Добро, — кивнул я. — Спокойной ночи, отец.

Дверь хлопнула, отсекая нас от морозной ночи, и мы с Алёной остались одни в тишине. Нува побежала в баню, сказав, что забыла забрать оттуда грязную посуду, и я воспользовался этой возможностью, притянув к себе Алёну.

— Жена любимая, как насчёт пообщаться поближе? — и по блеску в глазах я понял, что меня ждёт приятное времяпрепровождение.

Первую неделю после приезда дьяка я или кто-нибудь из моих ближников показывали ему окрестности Курмыша.

Юрий Михайлович должен был своими глазами увидеть во что именно вкладывает средства казна.

Разумеется, его больше всего интересовала моя «промышленная зона». Я показывал ему доменную печь, к которой он проявил неподдельный интерес, пытался вникнуть как она работает. Однако, посвящать его в секреты не входило в мои планы.

Потом показывал кузни. Демонстрировал огромные кучи заготовленного древесного угля. Но главным пунктом программы было, конечно же, водяное колесо.

Река уже покрылась льдом, оставляя лишь тёмную полынью на стремнине, но колесо продолжало вращаться. С намерзшими ледяными наростами на лопастях, со скрипом и тяжелым, натужным гулом, оно всё же крутило вал, передавая силу воды на мехи. Холопы с длинными баграми (похожи на рыболовные крюки) дежурили круглосуточно, скалывая лёд, чтобы махина не встала.

Дьяк смотрел на всё очень внимательно.

— Я понимаю, о чём ты, Дмитрий Григорьевич, — наконец произнёс он, когда мы отошли подальше от шума воды и рёва поддува, остановившись у края частокола. — И вижу, что дело поставлено с размахом. — Майко обвёл рукой частокол. — Но давай честно, место… — он покачал головой, и его козлиная бородка, покрытая инеем, дёрнулась. — Неудачное оно, Дмитрий. Крайне неудачное.

— Чем же? — спокойно спросил я, хотя по большому счёту я был с ним согласен. Вот только я-то понимал, что альтернатив нет. Вернее, не так. Выгодных альтернатив нет.

— Обороной, — ответил дьяк, глядя на тёмную стену леса за рекой. — Частокол этот против серьёзного набега, сам понимаешь… на один зуб. А здесь у тебя сердце всего дела: домна, мехи, запасы угля. Татары придут, подпалят, и всё, конец всему. И производству орудий, и деньгам, потраченным на них. — Он повернулся ко мне. — По-хорошему, Дмитрий Григорьевич, надо всё здесь сворачивать. Не место такому богатству на самом краю. Надо ставить мастерскую подальше от границы, в глубь земель русских. Там, где поспокойнее. Вот смотри, к примеру…

— Э, нет, — перебил я его жестко, сразу пресекая полёт его мысли. — Не буду я на чужих землях мастерские ставить, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Здесь моя вотчина. Здесь я хозяин. А там? Сегодня местный боярин не против, клянётся в дружбе, а что будет завтра ни я, ни ты предсказать не сможем. Скажет: «На моей земле стоит — значит, моё»? Или в долги какие втянет? — я видел, что дьяк хочет возразить, поэтому остановил его жестом, чтобы закончить мысль. — Скажи ещё, что я не прав, и такого быть не может.

Юрий Михайлович поморщился.

— Да не будет такого, Дмитрий Григорьевич! Ты меришь старыми мерками. — Он попытался добавить в голос убедительности. — Иван Васильевич не позволит такому случиться. Это дело огромной важности! Кто посмеет руку наложить на то, что на казённые деньги строится?

Я смотрел на него и пытался понять… он действительно такой наивный, верующий в святость великокняжеской воли, или просто пытается меня продавить, выполняя чью-то инструкцию?

Если первое, то жизнь Юрия Михайловича ещё не била… вот только в это верилось с трудом. В Москве сильные быстро «съедают» слабых. Значит, вариант второй. Он прощупывает почву, пытается взять управление на себя… вот только вопрос: за кого он так старается?

Было желание спросить напрямую, про какие земли он говорит, но почему-то был уверен, что он уйдёт от ответа.

— Нет, — серьёзным тоном сказал я. — Орудия я буду лить только здесь. На своей вотчине. Это моё условие, Юрий.

Дьяк остановился, перестав переминаться с ноги на ногу. Его лицо стало серьёзным, исчезло выражение продрогшего гостя.

— А если Иван Васильевич будет иметь другое мнение? — наклонив голову спросил он.

Это уже была угроза… слабо завуалированная, но угроза. Мол, против воли Великого князя ты никто.

Тогда я вплотную приблизился к нему.

— Юра, — произнёс я, понизив голос почти до шёпота.

В голове мелькнула мысль, о том, что может стоит намекнуть, что леса у нас дремучие, овраги глубокие, а волки зимой голодные. Пропадёт человечек, а потом его ищи-свищи.

Но, немного подумав, вслух я этого не сказал.

— Не советую тебе со мной ссориться и на испуг брать, — проговорил я, не сильно похлопывая его по плечу. — Мы с тобой одно дело делаем. Но решать, где и как лить металл, буду я. — Я сделал паузу. — В последнюю нашу встречу, мне казалось, что Василий Федорович не имел ничего против местоположения мастерских. Но раз ты себя так настойчиво ведёшь, я сегодня же пошлю к нему гонца. Так сказать, узнать, что изменилось. Хорошо?

Майко замер. Он смотрел на меня, и я видел, как в его дьячьем мозгу крутятся шестерёнки. Он понял, что перешёл невидимую черту и что я начал догадываться, что этот разговор он затеял неспроста.

— Я понял, — наконец выдохнул он, отводя взгляд и делая шаг назад. — Не горячись, Дмитрий Григорьевич.

— Ну, вот и славно, — я тут же сменил тон, отступил и даже улыбнулся, делая вид, что секундного напряжения и не было. Словно мы просто обсуждали погоду. — Но то, что это место лучше защищать надо, я с тобой согласен. Это ты верно подметил, — попробовал я сгладить углы, переводя тему в другое русло.