Ужин был прост и суров, как и вся наша жизнь в последние дни. Срезанные ещё перед отъездом куски конины жарились на прутьях над огнём, исходя жирным соком. Пахло дымом, и очень вкусным палёным мясом. Мы жевали жёсткое, жилистое мясо, запивая его кипятком, в который бросили горсть брусничного листа для вкуса.

Григорий подвинулся, уступая мне место на бревне у огня.

— Как дочь Артёма? — спросил он, глядя на пламя.

— Рана чистая. Если лихорадка не свалит, быстро на ноги встанет.

Отец кивнул, не развивая тему. Раскидав мясо по желудкам, лагерь начал затихать. Караульные, сменяя друг друга, уходили во тьму, внимательно вглядываясь в заснеженную даль. Остальные валились спать, не раздеваясь, прямо на лапник.

Я забрался в палатку к Григорию, завернулся в плащ и мгновенно провалился в сон.

За ночь я проснулся лишь раз, нужда заставила выбраться на мороз. Часовой у коновязи коротко кивнул мне. Я постоял минуту, и пошёл досыпать. И стоило мне закрыть глаза, как почувствовал, что меня кто-то трясёт за плечо.

— Вставай. Светает, — услышал я над ухом голос Григория.

Я кивнул, хотя не прочь был ещё поспать. Было такое чувство, будто я и не ложился. Тем не менее уже скоро я выбрался из палатки, осмотрел Олену и Фрола, и примерно через час мы были готовы ехать дальше.

Обратный путь превратился в борьбу с природой.

Ближе к обеду поднялась настоящая метель. В этом был свой плюс — наши следы исчезали буквально через несколько минут. И если за нами была погоня, найти нас в этой белой каше мог бы разве что сам дьявол. Но минус был существеннее — холод. Поэтому мы поснимали с себя броню, хотя будем честны — в ней был как-то поспокойнее ехать.

В итоге дорога домой заняла четыре долгих, выматывающих дня. Мы шли, меняя коней, экономя силы, но не время. И когда до Курмыша оставалось всего полдня пути, когда уже казалось, что самое страшное позади, случилось то, чего я опасался.

На очередном привале я подошёл к телеге. Олена сидела, привалившись к Настёне. Её лицо горело нездоровым румянцем, а глаза были мутными.

— Дима… — выдохнула она, и её скрутил приступ кашля. Сухого, лающего, раздирающего грудь.

Я приложил ладонь к её лбу. Горячая, как печка.

— 'НО КАК? — пронеслась у меня мысль. И тут же сдёрнул одеяло, начал развязывать бинты.

Повязка была сухой. Я чуть отогнул край — швы спокойные, красноты вокруг нет, припухлость даже спала.

— Значит не нога… — пробормотал я.

Олена снова закашлялась, согнувшись пополам, хватаясь рукой за грудь. Дыхание было тяжёлым, со свистом.

— А ну-ка, сядь ровно! — скомандовал я, голос прозвучал резче, чем хотелось.

Олена послушно выпрямилась, стуча зубами от озноба. Я прижался ухом к её спине, между лопатками.

— Дыши. Глубже. Ещё, — скомандовал я. И сквозь ткань рубахи я слышал — хрипы.

Я отстранился, глядя на неё со страхом.

— Вот же ж горе ты луковое… — выдохнул я, качая головой. — Как тебя угораздило воспаление лёгких схлопотать?

Ещё на рассвете, когда мы только сворачивали лагерь, я отправил вперёд двух дружинников на самых свежих лошадях. Они должны были подготовить крепость к нашему прибытию, а главное — успокоить родных. Артём, наверное, уже с ума сходит, да и родители Настёны тоже места себе не находят. Гонцы везли простую весть — живы.

Завидев наш отряд, выходящий из леса, на звоннице новой церкви ожил колокол. В этот момент я обернулся к отряду и было видно, как лица у воинов разглаживаются, а в глазах зарождается радость.

Преследование купцов, а потом возвращение, заняло почти неделю. Все сильно устали. Ведь из-за погодных условий мы плелись очень медленно.

— Помните, о чём уговаривались! — негромко напомнил я, поравнявшись с Григорием и Семёном. — Догнали душеловов, побили их, девок отбили чистыми. О том, что границу Орды перешли и татарский разъезд вырезали, всем молчок. Ни единой душе, даже жёнам на перине.

— Поняли, чай не дураки, — буркнул Семён, поправляя колчан. — Жить всем охота.

Григорий лишь коротко кивнул. Он прекрасно понимал, что, если степняки узнают, кто именно положил их людей, да ещё и родственников кого-то из мурз, кровная месть накроет весь Курмыш. Нам нужна была легенда о стычке с разбойниками-купцами, и только она.

Не успели мы приблизиться к воротам на полверсты, как я заметил движение. Створки распахнулись, и навстречу нам, взметая снежную пыль, вылетел одинокий всадник.

Я прищурился. Вороной аргамак, летящий, как стрела… Зарник. А в седле, прижавшись к холке, сидела моя жена.

Когда до нас оставалось метров пятьдесят, я поднял руку.

— Стой! — скомандовал я отряду и сам спешился, бросая поводья Бурана, Лёве.

Алёна неслась прямо на меня. Я даже напрягся, готовый отскочить, если конь не успеет затормозить, но она осадила Зарника мастерски, почти перед самым моим носом. И тут же, не дожидаясь пока жеребец успокоится, буквально слетела с седла, чуть ли не сбивая меня с ног.

— Эй, убьёшь так! — проворчал я с улыбкой, подхватывая её, чтобы она не упала в снег.

— Боже, ты живой! — воскликнула Алёна, обвивая руками мою шею. Её губы хаотично касались моих щёк, лба, носа. Она дрожала, и я чувствовал эту дрожь через шубу. — Почему так долго⁈ Я уж думала, что что-то произошло! А когда прискакали твои воины, я места себе не находила. Я обрадовалась! Но почему-то время так долго тянулось и…

Я стоял, крепко прижимая её к себе, и просто улыбался. Усталость последних дней… всё это отступило на второй план.

— Я дома, — тихо сказал я ей в макушку. — Всё в порядке, родная. Мы вернулись с победой.

Я чуть отстранился, заглядывая ей в глаза.

— И без потерь, — добавил я. — Хотя раненые у нас есть.

Алёна шмыгнула покрасневшим от мороза носом, кивнула и перевела взгляд на колонну за моей спиной. Телега с девушками была в середине, укрытая шкурами, но взгляд Алёны зацепился за моего отца.

Григорий сидел в седле, возвышаясь над остальными. Услышав мои слова про победу и увидев нашу встречу, он решил проявить дружелюбие. Отец улыбнулся сквозь свои пышные усы.

Вот только он забыл, что с его шрамом на пол лица, полученным в Москве во время нападения на Шуйских, улыбка у него выходила зловещей.

— Ой… — пискнула Алёна, и её глаза округлились. Она инстинктивно отпрянула и спряталась мне за спину, вцепившись в мой кафтан.

Тишина повисла на секунду, а потом строй дружинников взорвался хохотом.

— Ну, Гриша, ты прям красна девица, всех распугал! — загоготал Семён.

Григорий лишь крякнул, проводя рукавицей по лицу, но в глазах его плясали весёлые искорки. Напряжение спало. Мы были дома.

— В крепость! — скомандовал я, снова взлетая в седло.

Внутри нас ждал весь Курмыш. Люди высыпали на улицы, теснились у ворот, лезли на заборы. Новость о том, что мы не просто догнали девок, но и вернулись с добычей, разлетелась мгновенно.

Когда последняя телега, скрипя колесами, вкатилась во двор, я поднял руку, призывая к тишине. Гул голосов стих.

Я обвел взглядом толпу.

— Люди Курмыша! — привлекая к себе внимание, начал я свою речь. — Господь был на нашей стороне! Мы настигли душегубов, что прикинулись купцами, ели наш хлеб, а потом ударили в спину, украв наших детей. — Толпа глухо загудела. — Мы покарали предателей! — я рубанул воздух рукой. — Никто из них не ушёл. Торговцы, что польстились на живой товар, кормят червей. А наши девушки… — я указал на телегу, — возвращены домой. Чистыми и нетронутыми!

Я сделал паузу, чтобы эти слова дошли до каждого. Сплетни в деревне мне нужно было задавить в зародыше. Чтобы девушек никто опозоренными не счёл.

— Но пусть это будет уроком всем нам! — продолжил я жёстче. — Враг может прийти не только с мечом, но и с мошной, и с ласковым словом. Будьте бдительны. Никто от людских пороков не защищён. Но знайте! Тот, кто тронет моих людей, я достану хоть со дна морского, и призову к ответу!