— Не знаю, Дима… — тихо ответила Алёна, прижимаясь щекой к моей груди. — Наверное, ты прав. Ты всегда так говоришь, что и спорить не выходит. Но всё равно… страшно это. Непривычно.

— Привыкнете, — закрывая глаза буркнул я. — К хорошему быстро привыкают.

Этот разговор закончился ничем. И я сам не понял, как провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Дни потекли своим чередом. Беляна поправлялась не по дням, а по часам, и слухи о «чудесном спасении» действительно поползли по Курмышу, как я, впрочем, и предсказывал.

Варлаам все эти дни не показывался. Я тоже к нему не лез, давая игумену время остыть и подумать.

Встретились мы только в воскресенье, на службе.

Новая каменная церковь была полна народу. Я стоял на своем обычном месте, впереди, чувствуя на себе взгляды прихожан. Алёна была рядом, в лучшем своем наряде.

Варлаам вдохновенно вел службу. И я ловил себя на том, что он избегает смотреть в мою сторону. Когда служба закончилась и народ потянулся к выходу, Варлаам знаком показал мне задержаться.

Я подождал, пока схлынет основной поток, и подошел к амвону* (от др.-греч. ἄμβων — «выступ, возвышение» — специальное сооружение в христианском храме, предназначенное для чтения Священного Писания, пения или возглашения некоторых богослужебных текстов, произнесения проповедей).

Игумен выглядел уставшим. Он снял тяжелую митру и вытер лоб платком.

— С праздником, Дмитрий Григорьевич, — произнес он, глядя куда-то поверх моего плеча на роспись стены.

— И тебя с праздником, отче, — нейтрально отозвался я.

Варлаам помолчал, собираясь с мыслями. Потом вздохнул, и весь его напускной пафос как-то опал.

— Погорячился я тогда, во дворе у гончара, — опустив взгляд сказал он. — Сам ввёл в заблуждение, а потом… — Я молчал, не помогая ему. Хотелось послушать, что он сам скажет. — В общем, ты дело доброе делаешь, — продолжил он. — Знаю я, что жизнь, это дар Божий, и сохранять её долг наш. Но…

— Всегда есть «но», верно? — усмехнулся я.

— Верно, — Варлаам нахмурился, и я увидел в его глазах не упрямство, а тревогу. — Я-то не против и было время подумать… да что уж так говорить, верю я, что ты прав. Но ты должен понимать, Дмитрий… Над нами есть иерархи. Владыка в Нижнем, Митрополит в Москве… Они смотрят на мир иначе. Гораздо строже, чем я. Им, — оглянулся Варлаам по сторонам, — наши с тобой «новшества» могут показаться… ересью. Или, что хуже, распутством.

Он подошел ближе, понизив голос почти до шепота.

— Если до них дойдет, что ты мужиков учишь в женское нутро лазить… Беды не оберешься. И тебе достанется, и мне сан снимут, а то и в дальний скит сошлют, грехи замаливать. Хотя… ты-то, может, и выстоишь. Всё-таки большое дело умыслил здесь делать, и Великий князь в обиду тебя не даст. Но запомни, вода камень точит. И враги, а поверь… чем больше власти у тебя будет, тем больше их становиться будет… это обязательно припомнят. И ударят в самый не подходящий момент.

Я задумчиво кивнул. Ведь в его словах был смысл. Я и политика… не сказать, что далекие друг от друга «понятия». Но всё-таки стоит задаться вопросом, а не слишком ли я разогнался, забыв в каком веке живу?

— И что же делать? — спросил я прямо. — Бросить всё? Пусть мрут, зато по канону?

Варлаам покачал головой.

— Зачем же бросать? — он развел руками. — Делай, что считаешь нужным, Дмитрий. Учи и лечи, и строй свой… как ты его назвал… родильный дом?

— Но? — подтолкнул я.

— Но тихо, — приложил он палец к губам. — Без лишнего шума и, на мой взгляд, лучше если ты женщин этому ремеслу учить будешь. А мужей (мужчин) только в крайнем случае звать на роды. Понимаешь о чём?

— Да, понимаю, — ответил я.

Варлаам положил тяжелую руку мне на плечо.

— А если слухи уйдут за Курмыш… если Владыка спросит… — Варлаам тяжело вздохнул, но потом вдруг подмигнул мне. — Тогда и будем думать, что делать. Господь милостив, авось пронесет. А победителей, как известно, не судят. Особенно, если победители платят десятину и строят храмы.

Я не сдержал улыбки. Вот же ж… старый лис. Все-таки мы с ним сработаемся.

— Договорились, отче, — сказал я. — Будет тихо и будет по-божески.

Мы обменялись крепким рукопожатием и расстались довольные друг другом.

Великий Новгород.

В кабинете Марфы Борецкой тишина повисла в воздухе. За массивным столом, заваленным свитками и грамотами, восседала Марфа. Рядом, чуть в тени материнской фигуры, сидел её сын, Дмитрий Исаакович.

Тогда как напротив них расположились трое человек, на которых держалась негласная власть рода Борецких. Мстислав Васильевич, сотник с вечно настороженным взглядом, отвечал за мечи и жизни. Олег Семенович, сухой и желчный старик, ведал казной и обладал крайне хитрым нравом. И, наконец, Роман Кириллович, человек с непримечательным лицом, которое забываешь через мгновение после встречи. Он владел самым опасным оружием: слухами, тайнами и сетью осведомителей, что раскинулась от Литвы до татарских степей.

И именно Роман принёс вести, способные изменить баланс сил в противостоянии Москвы и Новгорода.

— Ты уверен, что то, что узнал, правда? — всем телом подалась вперёд Марфа, до сих пор не верящая в такую удачу.

Роман Кириллович не отвел взгляда.

— Сам я не видел, Марфа Ивановна, и, как ты понимаешь, свечку не держал. Но человек мой надежный. А если быть точным, то служанка, что при княжеских покоях состоит, всё, что я только что сказал, видела. — Он сделал непродолжительную паузу. — И не просто шепотки слышала, а своими глазами зрела, как Великая княгиня Мария Борисовна и этот… Глеб, сын боярина Ратибора Ряполовского, предавались греху.

В кабинете стало еще тише.

— Поклялась она моему человеку, — добавил Роман ровным голосом. — На кресте поклялась, что видела, как они любили друг друга.

Марфа медленно поднялась из-за стола и прошлась по кабинету, заложив руки за спину, словно полководец перед решающей битвой.

— Если, — чеканя каждое слово, произнесла она, — это правильно использовать, то такой удар откинет набирающую могущество Московию назад… на годы откинет!

Дмитрий Борецкий, до этого молчавший, подался вперед.

— Но как, матушка, — спросил он, переводя взгляд с одного советника на другого, — мы сообщим об этом Ивану Васильевичу? Напишем тайную грамоту? И он что… казнит изменницу? Но что нам это даст?

Марфа остановилась и посмотрела на сына. В её взгляде скользнула усталость и тяжелый вздох сорвался с её губ.

— «Эх, нет, — подумала она. — не унаследовал ты (сын) той прозорливости, которой обладаю я и обладал твой отец. Слишком… слишком прост.»

— Нет, — резко произнесла она. — Иван не поверит нам на слово. Мы… Новгород для него, словно кость в горле. Любую весть от нас он воспримет как ложь и наверняка разорвет гонца, а нас обвинит в клевете на княжеский дом. По крайней мере я бы сама так поступила на его месте.

Она отвернулась от сына, давая понять, что разговор с ним окончен, и перевела тяжелый взгляд на сотника.

— Мстислав Васильевич… Что ты скажешь? Может, есть предложения?

Сотник задумчиво поскреб бороду.

— Можно попробовать Глеба этого… перетянуть, — взвешивая слова медленно произнес он. — На испуг взять. Парень, я так понял, молодой, кровь горячая, раз на такое решился. Но наверняка и шкура своя дорога. — Он усмехнулся. — Всем она дорога. Поэтому пригрозить ему следует, что ежели на нас работать не станет, о нём и Марии Борисовне станет известно великому князю Московскому. Шепнуть, что доказательства есть. А он и испугается.