Было видно, что Варлаам не ожидал такого отпора. И желваки на его скулах заходили ходуном. Он понял, что проиграл этот раунд.

— Я услышал тебя, — произнес он.

После чего резко развернулся, взметнув полами рясы, и пошел прочь по размокшей дороге, даже не осенив нас крестным знамением на прощание. А куда он пошел, молиться, думать или жаловаться небесам, в тот момент мне было без разницы.

Я выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение.

И в этот момент ко мне обратилась Инес. Она стояла чуть поодаль, рядом с Матвеем, который всё это время старался слиться с забором.

— Дмитрий… — осторожно начала она. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Варлаам неплохой человек, и он очень хорошо о тебе отзывается всегда. Зачем так жестко?

Я повернулся к ней. Инес же смотрела на меня с тревогой.

— Тогда что сейчас было? — спросил я, кивнув в сторону удаляющейся фигуры в черном. — Или ты не поняла, что он пошел на попятную касательно твоего обучения?

— Он не это сказал, — попыталась возразить Инес. — Он говорил о прикосновениях… О приличиях.

— Это одно и то же, — отрезал я. — Сначала приличия, потом запрет, потом ты снова останешься ни с чем. Он испугался ответственности. И мне нужно было его встряхнуть.

Говорить об этом больше не хотелось. Я слишком устал, чтобы объяснять тонкости местной политики и психологии власти.

— Всё, — сказал я, махнув рукой. — На сегодня обучение закончено. Матвей, Инес, можете возвращаться домой. Отдыхайте.

Я развернулся в сторону своего терема и пошел, не оглядываясь. День был долгим, и мне нужно было побыть одному.

Еще не открыв дверь, я услышал звонкий, многоголосый женский смех. Он просачивался сквозь массивные дубовые доски и казался чем-то инородным после сцены у бани и перепалки с Варлаамом.

И я уже примерно догадывался кого увижу в гостях. Толкнув дверь я прошёл домой.

За широким столом сидела моя жена, рядом с ней пристроилась Нува, а чуть поодаль, на лавке с подушками, полулежала Олена. На столе перед ними стояли глиняные кружки, от которых к потолку тянулись ароматные струйки пара. И по запаху я узнал вкусный травяной взвар, который Нува варила по какому-то своему, особому рецепту.

Увидев, что я вернулся, смех стих, но улыбки не исчезли. Алёна тут же легко поднялась с лавки, подошла ко мне и, привстав на цыпочки, чмокнула в колючую от щетины щеку.

— Ну как? — спросила она, заглядывая мне в глаза. — Помог роженице? Все живы?

Я тяжело вздохнул, стягивая с плеч пропитанный сыростью кафтан и передавая его подбежавшей Нуве.

— Да, — ответил я, проходя к столу и падая на свободное место. — И мать, и дитя. Девочка там, горластая.

— Слава Богу, — перекрестилась Олена.

Нува молча поставила передо мной кружку с горячим сбитнем. Я сделал жадный глоток, чувствуя, как тепло разливается по жилам, прогоняя усталость.

— Слава-то Богу, — проворчал я, ставя кружку на столешницу. — Да только не все этому рады оказались.

— Это кто же? — присаживаясь рядом удивилась Алёна. — Муж ее, что ли?

— И он тоже. Но с мужем мы быстро решили, — я поморщился, вспоминая хруст удара древка по ногам. — С Варлаамом мы сцепились.

Я рассказал им все. И про то, как муж орал про «срам», и как мои парни его угомонили, и про сложную операцию с переворотом плода, и, конечно, про финальный разговор с игуменом.

От Алёны у меня не было секретов, от Нувы, по понятным причинам, тоже. Что же касалось Олены, то девушка за время проживания в нашем доме показала себя неглупой и прекрасно понимала, что можно говорить за порогом этого дома, а что нельзя.

Три пары глаз смотрели на меня внимательно, не перебивая. А когда я закончил пересказывать свои возмущения по поводу поведения Варлаама, в горнице повисла тишина.

Алёна задумчиво водила пальцем по краю кружки. Наконец она подняла на меня глаза. И я увидел, что в них нет одобрения, которого я, признаться, ждал.

— Знаешь, Дима… — начала она. — Я бы не хотела, чтобы какой-то чужой мужчина, пусть даже лекарь, смотрел на меня в такой момент. И уж тем более трогал… там.

Я посмотрел на жену. Она говорила искренне. И я понимал, что в ней сейчас говорило воспитание… традиции, впитанные с молоком матери понятия о чести и стыде… пятнадцатый век, будь он неладен.

— Жаль, — произнес я, глядя на нее в упор. И замолчал.

Алёна с недоумением посмотрела на меня.

— Что жаль? — переспросила она.

Я наклонил голову набок, разглядывая ее красивое лицо в отсветах пламени.

— Жаль, что ты умрешь такой молодой и красивой, — спокойно, без тени улыбки, произнес я. — Из-за своей гордости.

— ЧЕГО⁈ — возмутилась Алёна.

— А того, — я тяжело вздохнул, устало потирая переносицу. — Вот смотри. Сегодня я помог Беляне. Без всякой скромности я, считай, вытащил её с того света. И её, и ребенка. И она, дай Бог, будет жить, растить детей, радовать мужа. Но если ты считаешь, что Варлаам прав, то я, пожалуй, больше помогать выживать женщинам и их детям не буду. Зачем мне грех на душу брать, раз это такой «срам»?

Алёна открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Я перевел взгляд на Олену.

— Олена, — обратился я к ней. — Скажи, вкусный чай?

Она вздрогнула от неожиданного вопроса и неуверенно кивнула, не понимая, к чему я клоню.

— Вкусный, Дмитрий…

— А если бы я не помог тебе со стрелой? — глядя ей прямо в глаза напомнил я. — Помнишь тот день в лесу? Я ведь не только на рану смотрел. Я разрезал платье, я видел тебя нагой, я касался твоего бедра, твоей кожи. Это был срам? Позор? — Щеки Олены залились густым румянцем, но она не отвела взгляда. Но я ещё не закончил мысль. — Ты бы смогла сейчас пить этот чай? Радоваться теплу, смеяться с моей женой? Стоили ли несколько минут стыда того, чтобы потом жить полной жизнью? Дай Бог в будущем выйдешь замуж, появятся свои дети, а потом внуки… Или… — сделал я паузу. — Лучше было сгнить в земле, но зато «чистой» и нетронутой мужским взглядом?

Олена сглотнула.

— Стоило, Дмитрий. Но врать не буду, было стыдно. Хотелось сквозь землю провалиться. Но… жить хотелось больше.

Я кивнул, принимая её ответ. Потом снова повернулся к жене.

— Ну, тут уж только вам решать. Жить или умирать. Моё дело предложить помощь, а уж принять её или гордо отойти к праотцам, воля ваша.

С этими словами я одним глотком допил остывший сбитень и, со стуком поставив кружку на стол, поднялся.

— Спасибо за ужин. Я спать. Ноги не держат.

Я пошел к себе в спальню, чувствуя спиной их взгляды. Разговор, по сути, закончился ничем, но зерно сомнения, я надеюсь, в их головах посеял.

В спальне было прохладно. Я быстро стянул одежду, оставшись в исподнем, и нырнул под толстое одеяло.

Сон уже начал окутывать меня, когда скрипнула дверь. Легкие шаги, шуршание одежды, и матрас прогнулся под тяжестью другого тела и ко мне под бочок скользнула Алёна.

Она прижалась ко мне, устраиваясь поудобнее и я обнял её на автомате, притягивая ближе.

— Ты сердишься на меня? — прошептала она в темноту.

— Нет… — сонно ответил я, уткнувшись носом ей в макушку. — С чего мне сердиться? Ты сказала то, что думала. Это честно.

Алёна немного помолчала, потом снова заворочалась. Я чувствовал, что её что-то гложет.

— Дима…

— М-м-м?

— Ты правду сказал? — дрогнул её голос. — Что если я… ну, когда придет мой срок… и если я не смогу разродиться… ты не стал бы мне помогать? Из-за того, что я сегодня сказала?

Сон как рукой сняло. Я открыл глаза, глядя в темноту спальни. Я приподнялся на локтях и, найдя её губы в темноте, легонько поцеловал.

— Нет, конечно, — поглаживая ее по плечу улыбнулся я. — Помогу. И даже слушать тебя не буду, хоть кричи, хоть кусайся. Свяжу, рот заткну, если надо будет, но спасу.

Я почувствовал, как она расслабилась в моих руках, выдохнув с облегчением.

— Просто, мне кажется, глупо, — продолжил я уже серьезнее, — что из-за глупых предрассудков, из-за того, что кто-то когда-то решил, что это «срам», люди умирают. Женщины, дети… Какая разница, кто оказывает помощь… бабка, девка или мужик? Если эта помощь спасает жизнь, то не всё ли равно Богу?