Фрол криво усмехнулся:

— Шутишь, господин, — улыбнулся Фрол. — Мне бы сейчас полежать только.

Когда его увели и уложили на ворох шкур в телеге, рядом с Оленой и всхлипывающей Настёной, я, наконец, смог выдохнуть. Тяжело вздохнув, я вытер руки о снег, смывая чужую кровь, и подошёл к костру, где Григорий подал мне чашку с большим куском конины.

Отец выглядел хмурым.

— Татары… — сказал я, принимая чашку и присаживаясь рядом. — их искать будут. Разъезд-то пропал.

Я озвучил то, что и так висело в воздухе. Мы находились на чужой земле, на территории Большой Орды, и только что вырезали целый отряд.

Григорий медленно кивнул, не отрывая взгляда от пламени.

— Будут, — отозвался он. — И найдут, если мы следы не спрячем.

— Среди них были раненые? Удалось узнать, что они вообще здесь забыли? Не просто же так в лесу сидели.

Отец повернул ко мне лицо.

— Тот батыр, которого Лёва в самом начале стрелой убил… — Григорий сделал паузу. — Он дядькой приходился Рустаму и Руслану.

— Дааа, уж… значит не соврали… — протянул я.

— Ага, — подтвердил Григорий. Он помолчал немного, потом посмотрел мне прямо в глаза. — Будет лучше, если о том, что здесь произошло, никто не узнает. Вообще никто.

Я сразу понял, к чему он клонит.

— Ты предлагаешь всех пленников под нож? — прямо спросил я, хотя уже знал ответ.

— Да.

Я посмотрел на отца. В его глазах не было кровожадности, только холодный расчёт. И я кивнул, после чего отпил бульон из чашки. Как вдруг почувствовал на плече тяжёлую руку отца.

— Сиди, отдыхай, — сказал он. — Мы сами с этим разберёмся. Не бери грех на душу лишний раз, чай не железный.

— Спасибо, отец, — выдохнул я. Он словно понял, что я не хочу заниматься этим «грязным» делом.

Тем временем Григорий поднялся, махнул Семёну и ещё паре крепких дружинников. Они молча направились к месту, где лежали связанные пленники. Те, увидев приближение суровых мужиков с обнаженными клинками, всё поняли.

Я же остался сидеть у костра, глядя на пляшущие языки пламени. Старался думать о чём угодно: о домне, о новых мехах, об Алёне, ждущей меня дома. Но уши… уши заткнуть я не мог.

Из леса донеслись первые крики.

— Не губите, православные! Христа ради!

— Мы ничего не скажем! Век молчать будем!

— Аааа!

Крики были короткими, быстро обрывающимися хрипом. Я силой воли заставил себя не оборачиваться.

Через минут пять вернулся Семён, вытирая клинок пучком сухой травы. Вид у него был будничный, будто курицу зарубил, а не человека.

— Готово, Дмитрий, — коротко доложил он.

Вскоре началась самая грязная работа. Мы собирали всё. Трупы татар, трупы купцов, их наёмников. Стаскивали их в глубину леса, в овраг, где земля была помягче. Там вырыли одну большую яму — братскую могилу.

С тел снимали всё ценное. Доспехи, оружие, пояса, кошели, всё шло в мешки.

Отдельная морока была с конями. Убитых лошадей мы просто оттащили в кусты и закидали ветками да валежником. Закапывать их сил уже не было. А уцелевших татарских лошадок, низкорослых и выносливых, привязали к нашим заводным.

Конечно, опытный следопыт, появись он здесь завтра, смог бы прочитать оставленные нами следы. Кровь на земле, примятая трава, сломанные ветки, следы волочения… Полностью скрыть такое побоище невозможно.

Но нам везло. Словно природа была на нашей стороне.

С неба повалил густой снег. Он падал крупными хлопьями, засыпая окровавленную грязь, укрывая белым место сегодняшней бойни. И совсем скоро от наших следов останется лишь ровная белая пелена.

— Выдвигаемся! — скомандовал я, когда солнце начало клониться к закату. — До темноты нужно уйти, как можно дальше.

Мы гнали коней, не жалея сил. Метель за спиной стихла, сменившись колючим морозным ветром. Но когда лошади начали спотыкаться в потёмках, я дал команду к привалу.

— Сворачиваем! — крикнул я, указывая на небольшую низину. — Здесь встанем.

Место было неплохим. Рядом журчал незамерзший ручей, а высокие края оврага создавали хоть какую-то защиту от пронизывающего ветра.

Едва мы спешились, лагерь пришёл в движение. Работа спорилась без лишних команд, каждый знал своё место. Дружинники первым делом занялись конями: расседлали, обтёрли взмыленные бока сухими тряпками и накрыли их попонами. Животные хрипели, выпуская клубы пара, но стояли смирно, чувствуя заботу.

Ратмир с несколькими воинами ушел в лес за дровами, откуда послышался стук топоров. Другие начали ставить палатки. Я же, стряхнув снег с плеч, направился к телеге.

Там, на ворохе шкур, лежали раненые.

Фрол, заметив меня, попытался приподняться на здоровом локте, но я жестом остановил его.

— Лежи, герой. Как рука?

— Ноет, господин, — честно признался он. — Но терпимо.

— Это ничего, — успокоил я его, осматривая повязку. После чего достал из поясной сумки флягу с хлебным вином, смочил чистую тряпицу и аккуратно протёр края раны. На что Фрол лишь поморщился и стиснул зубы.

— Терпи, воин, сотником будешь, — переиначил я старую присказку, которой здесь ещё не знали. И, сделав паузу, чуть тише добавил. — Отойди-ка в сторонку, мне Олену глянуть надо.

Фрол понимающе кивнул и, кряхтя, сполз с телеги, освобождая место. Я остался наедине с Оленой и Настёной. Дочь бондаря спала, свернувшись калачиком и спрятав нос в воротник шубы, а вот Олена не спала. Её глаза лихорадочно блестели в свете разгорающихся костров.

— Ты как? — спросил я, присаживаясь на край телеги.

— Болит… — прошептала она, и пар вырвался изо рта белым облачком. — И ещё мне холодно. Очень холодно, Дима.

Я снял перчатку и коснулся её запястья. Пульс был частым, но ровным. Лба касаться не стал, на таком морозе всё равно не поймёшь, есть жар или нет.

— А чего молчала? — усмехнулся я, стараясь придать голосу лёгкости. — Терпела?

Она отвела взгляд, и я заметил, как дрогнули её ресницы.

— Не хотела тебя отвлекать. Ты и так…

— Глупости, — перебил я. — Показывай ногу. Надо повязку сменить и глянуть, не открылось ли чего.

Олена залилась краской, даже в полумраке было видно, как пунцовеют её щёки. Она отвернулась к борту телеги, стараясь не встречаться со мной взглядом. Я прекрасно понимал её чувства. Рана была в таком месте… чуть ниже паха, на внутренней стороне бедра. Для девушки пятнадцатого века это было испытанием похлеще самой раны.

И вряд ли слова наподобие «я здесь не мужчина, а лекарь», успокоят. Как и то, что никакой эротики в кровоточащей дырке от стрелы не было…

— Я быстро, — произнёс я, аккуратно разматывая бинты. — Мне нужно просто убедиться, что всё чисто.

Она коротко кивнула, но глаз так и не подняла.

Я осмотрел швы. Края раны были спокойными, лишь слегка припухшими, что нормально для первых суток. Крови было немного, видимо, повязка присохла, и когда Олена двигалась, корочка треснула.

— Всё хорошо, — заключил я, обрабатывая место вокруг раны вином. Девушка вздрогнула от холодного прикосновения и щипания спирта. — Жить будешь.

Я быстро наложил новую повязку, зафиксировал её потуже.

— Спасибо… — выдохнула она, когда я натянул на неё одеяло.

Немного подумав, я оглядел лагерь. Моя палатка уже стояла, натянутая как струна. Рядом копошились дружинники, разводя рядом костры.

— Вот что, — решил я. — В телеге холодно. Перебирайтесь с Настёной в мою палатку. Я прикажу туда ельника на пол постелить, ну и шкур тоже. Там вам всяко теплее будет.

— А ты? — встрепенулась Олена.

— А я найду, где кости бросить, — отмахнулся я. — К отцу напрошусь. Его палатка рядом стоит, если вдруг хуже станет зови, я сразу услышу.

Была мысль взять Олену на руки и самому перенести её в палатку. Но немного подумав я не стал этого делать. Поэтому попросил это сделать рядом проходившего Семена. Десятник легко согласился, и когда девушки оказались в палатке я на всякий случай, убедился, что они укутаны по самый нос, и направился к костру.