В середине весны, как снег сойдет и дороги просохнут, Великий князь смотр войск думает назначить. Жду от тебя, Дмитрий, чтобы к этому сроку ты привез в Москву минимум три орудия. Испытанных и готовых к бою. Нужно на деле показать, чтобы ни у кого сомнений не осталось…'

— «Хмм, три пушки. С учетом, что технология уже отработана, это было вполне реально», — подумал я

«…Список твой нужд видел. Возражений не имею. Как ляжет санный путь, пошлю первый обоз к тебе. Мастеров, железо, медь, олово, всё будет. И серебро на строительство литейного приказа отправляю. Лес заготавливай уже сейчас, весной строиться начнешь».

Но самое интересное было в конце. Между деловой частью и финальной припиской был большой пропуск. Словно Шуйский долго думал, писать эту информацию или нет.

Я поднес пергамент ближе к свече.

'При дворе ходят слухи, что Великая княжна Мария Борисовна в положении. Срок малый, но надежда есть. Великий князь в очень хорошем расположении духа. И твоя новость о пушках была как нельзя кстати под такое настроение.

Тем не менее, я прошу тебя, Дмитрий, когда поедешь весной в Москву, взять с собой всё необходимое. Весь твой лекарский инструмент, травы, что ты, может быть, заготовил. Если вдруг твои способности понадобятся, ты должен быть готов. Бережёного Бог бережет'.

Я медленно опустил письмо на стол.

Мария Борисовна беременна.

В моей голове пронеслись воспоминания. Как я иду по коридору и вижу то, чего видеть не должен. Глеб, сын Ратибора… и Мария Борисовна.

— Твою ж мать… — прошептал я в тишину горницы. — Чей это ребёнок?

После тренировки с дружиной, когда мышцы приятно ныли от нагрузки… а то в последнее время немного запустил железо, я не пошёл сразу отдыхать. Ополоснувшись ледяной водой из кадки в сенях и переодевшись в сухое, я направился в избу, которую мы выделили под «лекарский класс».

Там меня уже ждали.

Сегодняшняя тема была, мягко говоря, скользкой… Повивальное искусство.

До этого мы с учениками плотно разбирали гигиену. Я вдалбливал им в головы, как «Отче наш», необходимость мыть руки, кипятить инструменты, промывать раны не грязной водой из лужи, а кипячёной, или спиртовой настойкой. Учил шить, сначала на тряпках, потом на свиных шкурах. Но в акушерство я лезть не собирался.

И причина была проста. Местные мужики, да и бабы в Курмыше… как бы это помягче сказать, в этом вопросе были дремучие. Здесь царил свой незыблемый уклад. Хоть ты трижды дворянин, хоть боярин в соболях, а к чужой женщине, когда она рожает, тебя на пушечный выстрел не подпустят. Срам, говорят. Грех… нечистое дело.

— Итак, — начал я, обводя взглядом своих подопечных. Рядом с парнями сидела Инес, собственно, из-за которой эта тема и была введена в учебный план. — Сегодня мы говорим о родах.

Антон тут же залился краской и уткнулся носом в столешницу. Фёдор кашлянул в кулак, отводя глаза. Только Матвей смотрел с профессиональным интересом, а Инес даже бровью не повела.

— Не мнитесь, как красны девицы, — жёстко сказал я. — Вы лекари или кто?

Я знал, о чём говорю. Рожали здесь обычно в натопленной бане, по-чёрному, в дыму и жаре. А те, кто жил бедно и бани не имел, прямо в избе, на печи или на лавке. Повитухой обычно выступала опытная женщина, часто вдова, знания которой передавались устно, от матери к дочери, перемешанные с заговорами, суевериями и откровенной дикостью вроде протаскивания роженицы через хомут.

— Смертность, сами знаете, какая, — продолжал я, расхаживая по горнице. — И матери мрут, и младенцы.

Хотя, честно признаюсь, в Курмыше до недавнего времени всё было ещё более-менее сносно. Не какая-нибудь географическая аномалия, просто нам повезло с бабкой Ладой. Старуха имела огромный опыт, руки у неё были золотые, хоть и грязные зачастую. Она знала, как повернуть младенца, как остановить кровь.

Вот только передать свои умения она не успела.

Пару месяцев назад поскользнулась на мокром крыльце, неудачно упала и ударилась виском о ступеньку. Когда мне её принесли, там уже была глубокая кома и гематома на полголовы. Я ничем не мог помочь, череп вскрывать в таких условиях, верная смерть. Похоронили Ладу, и Курмыш остался без главной повитухи. Остались только шептуньи, толку от которых было чуть.

И подозреваю именно поэтому церковь, в лице отца Варлаама, дала мне на это добро.

В общем, я начал рассказывать теорию. Про чистоту, про то, почему нельзя лезть грязными руками, про положение плода. Парни слушали, превозмогая стыд, тогда как Инес впитывала каждое слово. А на следующий день, когда я устроил опрос на эту тему, парни толком и слова вымолвить не смогли.

Тогда я закончил занятие пораньше. И когда Инес ушла, я прямо спросил у них.

— Вы что… ни разу с женщиной не были?

И мне даже не надо было слышать ответа, у этих троих всё на лице было написано. Честно, закралась мысль исправить это дело, но потом сам спросил себя. — «А мне это надо?» Пусть сами набивают свои шишки.

А ещё через несколько дней представился случай, будто его специально кто-то там наверху подгадал.

Я сидел в горнице, проверяя поступление денежных средств и распределял жалование своим дружинникам и рабочим, как вдруг во дворе поднялся шум. Послышались чьи-то крики, и какая-то возня у ворот.

Выйдя на крыльцо, я увидел женщину, которая пыталась прорваться через караульных, а те её не пускали. Она выла, цеплялась за кафтаны дружинников, падала на колени.

— Что происходит⁈

Женщина, увидев меня, рванулась с такой силой, что оставила в руках охранника свой платок, и подбежала к крыльцу, рухнув в грязь. Присмотревшись, я узнал жену гончара, тётка Аксинья.

— Дмитрий Григорьевич! Господин! Спаси! — заголосила она. — Дочка моя, Настасья… Помирает! Со вчерашнего вечера мучается, родить не может!

Я спустился по ступенькам, помог ей подняться.

— А повитуха что? Где Степанида?

— Была! — заголосила Аксинья. — Махнула рукой, сказала, не жилец она, плод застрял, не идёт! Ушла она! Сказала, на покаяние готовить! Спаси, Христа ради, ты ж мёртвых с того света достаёшь!

Я на секунду замер. Спрашивать, почему меня не позвали раньше, было глупо. Стыд, традиции, страх… Но теперь, когда надежды не осталось, прибежали ко мне.

— Ратмир! — крикнул я. — Инес и Матвея ко мне! Живо! — А сам поднялся на второй этаж и собрал свой инструмент, спирт и положил в мешок чистые простыни! После чего спустился вниз, где меня дожидалась Аксинья.

— Веди!

Мы встретились с Инес и Матвеем уже у забора гончарова двора.

— Что там? — коротко спросила Инес.

— Похоже на затяжные роды. — Я сделал паузу. — Матвей, ты нужен для силы, если придётся держать. Инес, ты моими руками будешь, если я не пролезу.

— Где она? — спросил я гончара, который сидел на колоде и безучастно смотрел в одну точку, видимо, уже попрощавшись с дочерью.

— В бане… — махнул он рукой в сторону закопчённого сруба в углу огорода.

Я рванул дверь предбанника, сразу окунувшись в удушливую жару. Пахло распаренными берёзовыми вениками, потом и гарью.

Мы зашли в саму мыльню. Света было мало, только тусклый свет из крохотного окошка под потолком да лучина в углу.

На полу, на ворохе грязного тряпья, лежала молодая женщина. Рядом с ней, упёршись в земляной пол и потолок, стоял гладкий, отполированный годами шест. За него обычно держались бабы, когда тужились, повиснув на руках, чтобы гравитация помогала.

Но сейчас женщина за него не держалась. Сил у неё не осталось вовсе. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, мокрые от пота волосы облепили серое лицо. Она даже не кричала. Только тихо, монотонно скулила, как побитая собака.