Я быстро огляделся. Антисанитария полнейшая. Тряпки серые, вода в шайке мутная.

— Матвей, света! Больше лучин! — скомандовал я, закатывая рукава рубахи. — Инес, спирт на руки, быстро! Аксинья, чистую воду неси, кипяток!

Я опустился на колени рядом с роженицей. Она приоткрыла мутные глаза, но, кажется, даже не поняла, кто перед ней.

— «Пульс нитевидный, дыхание поверхностное», — про себя отметил я.

— Матвей, Инес, сейчас слушайте меня внимательно, — без паники произнёс я. — Берите её за плечи и бёдра! На счёт три, поднимаем!

Ученики, несмотря на бледность, не мешкали. Они подхватили обмякшее тело.

— Раз, два… взяли!

Пока они держали роженицу на весу, я одним рывком выдернул из-под неё пропитанное кровью, потом и околоплодными водами грязное тряпьё, швырнув его в угол, подальше. На его место тут же полетела чистая, вываренная в щёлоке простыня, которую я прихватил с собой. Ткань легла на земляной пол белым пятном, чужеродным в этой коптильне.

— Опускайте. Аккуратно!

Женщина снова оказалась на полу, но теперь хотя бы на относительно чистом. Впрочем, времени любоваться порядком не было. Боль сейчас была её главным врагом, отнимающим последние силы, которых и так осталось на донышке.

Я потянулся к своему саквояжу. Глиняные склянки звякнули друг о друга и рукой я нащупал тёмный пузырёк, в котором хранилось конопляное масло. Не морфин, конечно, и не промедол, но лучше, чем ничего. В пятнадцатом веке выбор анестезии у меня был невелик: либо дать поленом по голове, либо напоить до беспамятства, либо вот это. Но роженица нужна была мне в сознании, так что полено отпадало.

— Эй, посмотри на меня, — я склонился к её лицу, слегка похлопав по щеке, чтобы вернуть сознание из мутного омута боли.

Веки дрогнули и приподнялись.

— Открой рот, — скомандовал я, поднося горлышко к её пересохшим губам. — Пей, это поможет и снимет боль.

Она послушно приоткрыла рот, и я влил ей небольшую порцию маслянистой жидкости. Она закашлялась, но проглотила.

Нужно было удержать её здесь, в реальности. Не дать уйти в забытье раньше времени.

— Как тебя зовут? — громко спросил я, глядя ей прямо в глаза.

Она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на моём лице.

— Беляна… — выдохнула она едва слышно.

— Хорошо, Беляна. Слушай меня. Ты должна терпеть. Ты должна мне помочь. Поняла?

Она слабо кивнула. Масло начало действовать, приглушая остроту ощущений, но времени у меня было в обрез.

И в этот самый момент, когда нужна была тишина и предельная концентрация, снаружи, во дворе, послышались крики.

— Пустите! Пустите меня, ироды! — донесся до меня истеричный мужской вопль, перекрываемый грубыми окриками моих дружинников. — Это мой дом! Моя жена!

Я скрипнул зубами.

Ну, конечно же… Куда без этого… муж, защитник чести и блюститель домостроя.

Я ведь как в воду глядел, когда, собираясь сюда, приказал идти со мной троим воинам. Местные нравы я уже изучил достаточно хорошо: для здешнего мужика пустить чужака, да ещё и мужчину к рожающей бабе, это позор несмываемый. Срам на всё селение. А то, что баба помирает, это дело десятое, «Бог дал, Бог взял».

— Что ты там делаешь с ней⁈ — орал голос уже у самой двери предбанника. — А ну отходи!

Работать под такой аккомпанемент было невозможно. Я выпрямился, вытирая руки о чистую тряпицу.

— Инес, Матвей, — не оборачиваясь бросил я. — Готовьте горячую воду и спирт. Следите за пульсом. Я сейчас.

Резко развернувшись, я ударом ноги распахнул низкую дверь и, пригнувшись, вышагнул из душного сумрака бани на свежий воздух.

После парной прохлада зимне двора ударила в лицо, но остыть мне не дали.

Прямо передо мной бесновался мужик лет тридцати. Он рвался к двери, пытаясь обойти моих дружинников, которые, скрестив копья, преграждали ему путь. Увидев меня, он замер на секунду, а потом его перекосило от ярости.

— Что орёшь? — холодно спросил я. — Режут тебя что ли?

Мужик сорвал с головы шапку и с силой швырнул её в грязь.

— Господин! — брызгая слюной заорал он. — Ты почто меня позоришь⁈ Срам-то какой… видеть мою жену… в таком виде! Ты хоть и господин, но ЧУЖОЙ МУЖ! Перед соседями как глаза подниму⁈ ИДИ ВОН ОТСЮДА!

Я подошёл к нему вплотную.

— Заткнись! — прошипел я ему в лицо.

Я схватил его за грудки, и легко приподнял так, что его ноги не касались земли.

— Жену я твою спасти пытаюсь, дурак! — встряхнув его прошипел я. — Ты хоть понимаешь, что там происходит? Она умирает! Прямо сейчас, пока ты тут о своём «сраме» глотку дерёшь, она кровью исходит и дух испускает!

Я оттолкнул его от себя с такой силой, что он отшатнулся и едва не упал.

— Не веришь? — я ткнул пальцем в сторону черного зева банной двери. — Сам зайди! Посмотри!

Мужик тяжело дыша замер на месте. В его глазах мелькнуло сомнение, но уязвлённое самолюбие и въевшаяся в подкорку дурость взяли верх. Он вытер рот рукавом и исподлобья глянул на меня.

— А ты, значит, помочь сможешь? — выплюнул он с ядовитой ухмылкой. — Бог смерти не дал, а ты дашь? Колдун, что ли? Или просто пощупать барской рукой захотелось?

Это было уже слишком. Это был открытый бунт, оскорбление и угроза в одном флаконе.

Но я даже ответить не успел.

Один из моих дружинников, стоявший ближе всех, шагнул вперёд. Не говоря ни слова, он ловко перехватил копьё и с размаху, коротко и жестоко, ударил мужика обратной стороной древка прямо под колени. Раздался глухой звук удара по кости и сдавленный вскрик.

Мужик, как подкошенный, рухнул в мокрый натоптанный снег, хватаясь руками за ушибленные ноги.

— Ты как, смерд, с господином говоришь⁈ — рявкнул воин, нависая над ним. — Язык вырву! — он замахнулся древком ещё раз, готовый добавить для ясности по хребту, но я поднял руку, останавливая его.

Мужик, однако, оказался на редкость дурным. Вместо того, чтобы поблагодарить судьбу за целые колени и замолкнуть, он, налившись дурной кровью, вскочил с земли. Он взревел, как раненый зверь, и, опустив голову словно баран, понёсся прямо на обидчика.

Глупость несусветная. Идти с голыми руками на дружинника в доспехе, у которого и реакция, и сила втрое выше.

Воин даже с места не сдвинулся. Он лишь чуть повёл корпусом, пропуская мимо себя этот неуклюжий таран, и коротко, без замаха, двинул мужика кулаком в латной рукавице по затылку.

Раздался глухой звук удара, и мужик ткнулся носом в грязь, затих, раскинув руки.

Проверив пульс у мужа Беляны, я понял, что он просто без сознания. И тогда я повернулся к дружиннику, который уже брезгливо вытирал перчатку о кафтан поверженного.

— Тащи его в избу, — бросил я. — Свяжите, если очухается и буянить начнёт. И родне прикажи: нос из дома пусть не высовывает, пока не позову. А когда отец Варлаам придёт, пусть сразу к ним идёт. Пусть мозги им вправит и на путь истинный наставит. Скажешь, такова моя просьба.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и нырнул обратно в парную духоту бани.

— Инес, сюда! — скомандовал я, быстро ополаскивая руки в бадейке со спиртом. — Смотри внимательно и запоминай ощущения.

Я снова опустился на колени перед роженицей. Смазав руки маслом, я начал осмотр, комментируя каждое действие для ученицы, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и уверенно, перекрывая стоны женщины.

— Ребёнок лежит неправильно, — констатировал я, нащупывая положение плода. — Поперечное положение, плечом упёрся. Сам он не выйдет, разорвёт матку, и мы потеряем обоих.

Инес, побледнела, но вроде бы не растерялась и старалась слушать, что я говорю.

— И что делать?

— Поворот на ножку, — ответил я. — Вот здесь, чувствуешь? — Я взял её руку и аккуратно направил внутрь, давая нащупать маленькую пятку через тонкую стенку плодного пузыря (если он ещё цел) или уже напрямую. — Это важный момент, и он требует сосредоточенности. Одно резкое движение, и внутри всё порвётся.

Мне пришлось отодвинуть Инес и действовать самому, хотя у самого были только теоретические знания. Тем не менее, я осторожно, сантиметр за сантиметром, ввёл руку глубже. Нужно было найти ножку, захватить её и аккуратно потянуть, одновременно второй рукой через живот подталкивая головку вверх.