В моём распоряжении были лишь подручные средства: солевой раствор, хлебное вино, шёлковые нитки, игла и кинжал. И, в принципе, этого было вполне достаточно, чтобы извлечь татарскую стрелу из бедра Олены.

Я быстро начал готовить свой нехитрый инструмент. Кинжал, иглы — всё полетело в один из котлов с кипящей водой, которые для меня организовали дружинники. Шёлковую нить, которую я всегда носил в специальном отделении пояса, замочил в чарке с хлебным вином.

Во втором котелке, стоило воде закипеть, я начал разводить солевой раствор.

— Девять грамм на литр, — бубнил я себе под нос, сыпая соль. Весов, как и колб, не было. Всё на глаз, всё на вкус. Зачерпнул ложкой, подул, осторожно попробовал.

— «Солёная… вроде, как слеза, только чуть крепче. Сойдёт», — подумал я.

— Отец! — окликнул я Григория, который стоял неподалеку. — Постели что-нибудь чистое на телегу. Рубаху запасную, плащ… что есть.

Отец кивнул и быстро организовал импровизированный операционный стол, куда мы чуть позже аккуратно переложили Олену.

Было сложно не заметить, что она была напугана… Я подошел к ней, вытирая руки чистой тряпицей.

— Олен, ты как? — заглядывая ей в глаза спросил я.

Девушка посмотрела на меня. Истерика первого момента отступила, сменившись каким-то оцепенением. Но я видел, как мелко дрожат её руки. Ей было больно, и стрела, торчащая из бедра, пугала её до смерти.

— Мне страшно… — едва слышно прошептала она.

— Ты же понимаешь, что я хочу помочь? — с теплотой в голосе спросил я.

— Да, — тихо произнесла она и тут же, заливаясь краской, добавила, отводя взгляд: — И уж лучше ты меня увидишь… там, чем кто-либо другой.

Я сделал паузу, переваривая её слова. Даже в такой момент девичья стыдливость брала своё.

— Ясно, — кивнул я. — Постарайся не думать об этом.

Я дал ей выпить хлебного вина, так сказать для храбрости и хоть какого-то облегчения боли.

— Пей до дна, — придерживая её за спину, приказным тоном сказал я. Она кивнула и, начав пить, тут же попробовала отстраниться от кружки, но я этого не позволил. — Жжет, знаю, но надо.

В итоге Олена, морщась и кашляя, проглотила мутную жидкость. Потом, взяв свой кинжал, прокипяченный и остывший, я приступил к первому этапу. Лезвие было острым, как бритва. И я аккуратно, стараясь не касаться самого древка, я начал сбривать тонкий пушок волос вокруг раны. Затем промыл края раны теплым солевым раствором, смывая запекшуюся кровь и прилипшие частички одежды.

— Отец, вставай с той стороны, — попросил я Григория. — Держи древко. Только не дергай! Просто держи, чтобы не ходило ходуном. И Олену придерживай за плечи и здоровую ногу.

Отец встал, куда я указал, стараясь не смотреть на обнаженное девичье бедро.

— Готова? — тем временем спросил я девушку.

Она зажмурилась и кивнула. Я взялся за древко чуть ниже места входа. Сейчас предстояло самое сложное. Наконечник там… внутри, зацепился за мышцы. Если просто рвануть, то порву ткани еще сильнее. А этого допускать было нельзя. Поэтому я начал аккуратно расшатывать стрелу. Миллиметр влево, миллиметр вправо. Нужно, чтобы металл «отлип» от мяса и расширил канал ровно настолько, чтобы наконечник вышел без лишних разрушений.

— А-а-а! — вскрикнула Олена.

— Терпи! — сквозь зубы процедил я, продолжая манипуляцию.

Чувствуя, что стрела подалась, я начал медленно тянуть её на себя, строго по траектории входа. Никаких рывков. Только плавное, сильное движение.

— Больно… больно… больноооо! — крик Олены пошел по нарастающей, переходя в визг. Её тело выгнулось дугой, пытаясь уйти от источника муки.

— Держи её! — крикнул я отцу.

Стрела шла туго, с характерным хлюпающим звуком, от которого у нормального человека мурашки по коже. Но я отключил эмоции. Я видел только раневой канал и металл.

Наконец окровавленный наконечник показался наружу. Еще одно движение и стрела была у меня в руке. Я тут же отбросил ее в сторону и немедленно прижал к ране кусок свежепрокипяченной ткани, обильно смоченной в горячем солевом растворе. Ткань быстро пропиталась алым, но я не убирал руку. Держал, считая про себя секунды.

Когда поток немного стих, я снова взял кинжал. Теперь он, если так можно сказать, послужит зондом. Промыв его хлебным вином я осторожно ввёл его в рану. Нужно проверить, не осталось ли внутри осколков наконечника, ниток, кусков ткани. Металл звякнул обо что-то твердое…

— «Кость цела, прошел по касательной. Здесь, вроде, тоже чисто», — вёл я сам с собой немой диалог.

— Еще немного, — пробормотал я, вскоре начав промывать края раны солевым раствором и щедро поливая хлебным вином. Олена дернулась от ожога спиртом, но уже слабо. Было видно, что силы покидали её и скоро она отключится.

— «Теперь шить», — шёлковая нить, пропитанная спиртом, уже была вдета в иглу. А саму иглу я предварительно нагрел над пламенем костра до красного свечения, а потом остудил.

— Ну, с Богом, — произнёс я, начав накладывать узловые швы. Кожа здесь была нежная, но натягивать приходилось с усилием. Эстетика? К чёрту эстетику. Главное, герметичность. Главное, чтобы грязь не попала внутрь.

Раз стежок. Узел. Обработка вином.Два стежок. Узел. Вино.

Закончив, я снова обработал всё вином. Но Олена уже не реагировала.

— Теперь повязка, — выдохнул я, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Стерильные (условно, конечно) куски ткани, пропитанные солевым раствором, прямо на швы. Сверху, сухая тряпка. И всё это зафиксировать длинными полосами льняной ткани, которые мы нарвали из запасных рубах. Бинтовал я крепко, охватывая бедро и таз, чтобы повязка не сползла в дороге.

— Всё, — сказал я, завязывая последний узел. — Закончили. Олена? — позвал я.

Она не ответила, но пощупав пульс на шее понял, что всё нормально.

— Сомлела, — констатировал я, посмотрев на отца, который, как мне показалось, напрягся, подумав о плохом. Но после моих слов его лицо разгладилось. И тогда я продолжил. — Позови кого-нибудь на помощь и перенесите её на соседнюю телегу. А я пока вторым раненым займусь.

Григорий кивнул, и вскоре они вместе с Семёном взяли Олену и аккуратно унесли.

— Фрол, поди сюда! — кликнул я дружинника, который сидел в стороне, привалившись спиной к широкому стволу сосны. Он держался за плечо, и сквозь пальцы сочилась кровь, пропитывая стёганый поддоспешник.

Парень подошёл, морщась, но стараясь держать марку.

— Садись, — я кивнул на место, где недавно лежала Олена. — Сейчас посмотрим, что там у тебя татары оставили.

— Да царапина, господин, — пробурчал Фрол, но послушно опустился.

Я хмыкнул, доставая кинжал.

— Царапина, это когда кошка когтём задела. А тут железо в мясе торчит. Терпи.

Но в чём-то Фрол был прав. Его рана и впрямь не было серьёзной. Разрезав рукав и обнажив рану, я увидел, что стрела вошла по касательной, застряв в дельтовидной мышце. Наконечник вошел неглубоко, но зазубрины держали крепко.

Всё то же самое, что и с Оленой, только без лишней деликатности и слёз. Промыл солевым раствором, щедро плеснул хлебного вина. Фрол зашипел сквозь зубы, дёрнул щекой, но не шелохнулся.

— Щас будет неприятно, — предупредил я.

Расшатал древко, чувствуя, как металл скрежещет о ткань. Рывок, и окровавленный наконечник звякнул, упав в грязь. Фрол шумно выдохнул, а по его лбу катились градины пота.

— Ну вот, жить будешь, — констатировал я, снова обрабатывая рану вином. — Самое страшное позади.

Штопал я быстро. Три стежка, узел, ещё три. Тугая повязка.

— Вали в телегу, — хлопнул я его по здоровому плечу. — Вон, к девкам под бок. Только смотри мне, руки не распускай, а то здоровую отрублю.