У меня возникла ассоциация, что сейчас мои действия чем-то похожи на попытку собрать корабль в бутылке с завязанными глазами. Беляна тем временем застонала громче, попыталась дёрнуться.

— Держи её! — рыкнул я Матвею.

Наконец пальцы нашли точку опоры. Я выдохнул, сконцентрировался и начал поворот. Плавно… и медленно.

— Иди ко мне, маленький… — шептал я, чувствуя, как подаётся упрямое тельце.

И у меня получилось! Плод развернулся. Почти сразу же в родовых путях показалась ножка, а за ней и ягодицы. Теперь дело должно было пойти быстрее, но нельзя было дать шейке матки сомкнуться на шее ребёнка.

— Беляна! — я несильно, но хлёстко ударил женщину по щекам, видя, что она снова проваливается в забытьё. — Не спать! Слышишь меня? Оставайся в сознании, мать твою, если хочешь, чтобы дитё жило! Давай!

Удар и крик привели её в чувство. В мутных глазах мелькнуло понимание. Она набрала в грудь воздуха, вцепилась побелевшими пальцами в подстеленную простыню и, страшно закричав, начала выталкивать из себя новую жизнь.

— Ещё! Ещё немного! — подбадривал я.

Несколько мучительных минут борьбы и появилось тельце, скользнувшееся мне в руки.

Я держал новорождённую девочку. Но радости не было. Ведь в бане повисла тишина.

Девочка была синюшного цвета. Она не кричала, и грудная клетка не вздымалась.

— Блин… — прошипел я. — Матвей, щипцы! Быстро!

Парень сунул мне в руку инструмент, который я заранее выложил на чистую ткань. Я разжал крохотные челюсти. Во рту было полно слизи и околоплодных вод.

Действовать надо было мгновенно. Я, не церемонясь, вычистил рот младенца тряпицей, намотанной на палец, затем, отбросив брезгливость, прильнул губами к крохотному лицу.

Вдох-выдох.

— Дыши… — прошептал я.

Я положил два пальца на маленькую грудину и начал делать непрямой массаж сердца. На таком тельце это требовало предельной осторожности — чуть передавишь, и сломаешь рёбра.

Потом снова: рот в рот. Вдувать надо было совсем чуть-чуть, объём лёгких у неё с напёрсток.

— Ну же! Давай!

Инес с ужасом смотрела на мои манипуляции, для неё это выглядело как надругательство или странный ритуал.

И вдруг…

— АУААААА! — крик был слабым, но это был самый прекрасный звук на свете. Синюшность тут же начала спадать, и кожа розовела на глазах.

— Спасибо, Господи, — на автомате перекрестился я, вытирая пот со лба плечом.

— Живая… — выдохнул Матвей.

— Живая, — подтвердил я, передавая орущую малышку парню. — Займись ей. Обмой, укутай в чистое. Да держи голову!

Но расслабляться было рано.

— Инес, не стой столбом! — гаркнул я. — Плацента! Надо убрать послед и проверить всё ли вышло.

Это была более грязная, но технически простая часть работы. Инес, преодолев оцепенение, занялась делом. Я следил краем глаза. Когда послед вышел, нужно было осмотреть родовые пути.

— Тут разрывы, — констатировал я, осмотрев промежность Беляны. — Нужно шить, иначе кровью истечёт или заражение пойдёт.

Я взял иглу и шёлк.

— Иди сюда, смотри, — подозвал я её. — Видишь края? Надо сопоставить ровно. Не тяни сильно, ткань рыхлая… Вот так. Вкалываешь здесь, выводишь здесь. Узел я тебя позже научу такой вязать. Он не расползётся просто так.

Я накладывал швы, а Инес ассистировала, промакивая кровь. Было видно, что руки у неё дрожали, тем не менее она держалась молодцом.

Когда последний узел был затянут, а Беляна, обессиленная, провалилась в полусон, уже не от боли, а от усталости, Матвей протянул мне свёрток.

— Держи, мать, — я аккуратно положил пищащий кулёк под бок женщине.

Беляна приоткрыла глаза, коснулась рукой щеки дочери и слабо, едва заметно улыбнулась.

Я повернулся к Инес, которая вытирала руки тряпкой.

— Дай им пять минут покоя, — распорядился я. — А потом обработай всё там солевым раствором, крепким. Полынью протри, если есть настой.

— А куда её? — спросила Инес, кивнув на роженицу. — К тебе в терем?

Я покачал головой.

— По-хорошему, за ней понаблюдать надо, — сказал я. — Кровотечение может открыться. Но лучше не трогать пока. Пусть здесь пока полежит. — Я сделал паузу. — Я сам с её матерью поговорю позже. — Накинув на плечи кафтан, я продолжил. — Мы лучше сегодня вечером зайдём проверим, и завтра утром обязательно.

Я вышел на крыльцо, вдыхая холодный воздух, который после душной бани казался особенно вкусным. И внутри было чувство удовлетворения, которое бывает только после того, как хорошо выполнил свою работу.

— «Да, уж… роды ты ещё не принимал…» — про себя подумал я.

Затем я прошел мимо избы, где жил муж Беляны, которого мои парни успокоили древком копья. И как раз, когда я выходил со двора, дверь скрипнула, и оттуда вышел отец Варлаам.

Увидев меня, он замедлил шаг. Его взгляд скользнул по мне, задержался на моих закатанных рукавах, на которых, несмотря на омовение, наверняка остались кровавые подтёки, потом он посмотрел мне за спину, где стояли Инес и Матвей.

Варлаам подошел ближе. И в его глазах я увидел холод, который мне сразу не понравился.

— Я думал, — начал он без предисловий, — что ты передашь знания Инес, Дмитрий. На словах. В конце концов нарисуешь картинки, но я не думал, что ты сам к роженицам прикасаться будешь. Тем более… так.

Мои брови взметнулись на самый верх. Мне кажется, я даже перестал дышать, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение.

— Варлаам, скажи, а это как? — спросил я, делая шаг к нему. — Учить, но не показывать, как принимать роды? На пальцах объяснять, как ребенка в утробе перевернуть? Или на куклах тряпичных?

Игумен нахмурился.

— Я не это имел в виду, когда давал согласие… — начал он уклончиво.

— А что ты имел в виду? — перебил я его, резко переходя на повышенный тон. В тот момент усталость как рукой сняло. — Ты сказал: «Учи». Я и учу. И поверь мне, отче, если бы не моё и Инес вмешательство, прямо сейчас, сию минуту, ты бы уже отпевал рабу Божью Беляну. И младенца её некрещеного. Две души на небеса, и две могилы в мерзлой земле. Этого ты хотел? Такой «чистоты»?

Варлаам поджал губы. Ему явно не нравился мой тон, да и аргументы крыть было нечем. Однако уступать он не собирался.

— Не нужно передергивать, сын мой, — произнес он. — Дело это бабье, срамное… Негоже дворянину…

Я почувствовал, как он сдает назад. Пытается найти лазейку, чтобы и рыбку съесть, и косточкой не подавиться.

Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза.

— Если тебе что-то не нравится, отче, я больше не буду учить Инес, — сказал я спокойно. — Но запомни одно: слухи о том, как мы спасли Беляну, разойдутся по Курмышу быстро. Бабы языками чесать умеют. И когда меня позовут снова кому-то помогать, а позовут, уж будь уверен… я скажу «нет». — Варлаам дернулся, собираясь возразить, но я не дал ему вставить слова. — Я скажу всем, что именно ты и церковь против этого. Что это ты запретил спасать матерей и детей, предпочитая «чистоту» жизни прихожан. Пусть знают, кого благодарить за свежие холмики на погосте.

Я прищурился, видя, как побледнело лицо священника. Удар был ниже пояса, но вроде бы действенный.

— Либо, — продолжил я, — ты сделаешь иначе. Скажешь всем на воскресной службе, что ты благословляешь меня открыть родильный дом. Особое место, чистое и теплое, где за женщинами на всем сроке беременности будут следить. Где им будут помогать в родах, спасая жизни Божьим промыслом и моими руками. Думай, отче, и как надумаешь, приходи с ответом.

Варлаам прищурился.

— А не много ты на себя взял, а, Дмитрий? — прошипел он. — Считаешь, что можешь диктовать условия церкви? Богу?

Мы стояли почти вплотную, и я видел каждую прожилку в его глазах.

— Не Богу, — ответил я. — А всего лишь человеку. — После я выдержал паузу, давая ему осознать сказанное мною. — И ещё вот о чем подумай, Варлаам. Вспомни, кем ты был. Простым дьяконом… а сейчас? Игумен каменного храма. Я построил тебе церковь, отлил колокол, чей звон слышен на версты. Я помогаю тебе во всем, хотя, напомню, был освобожден Великим князем от уплаты всякой дани и десятины на десять лет. Я даю тебе серебро, защиту и паству. И тебе стоит крепко задуматься, стоит ли тебе со мной ругаться из-за выдуманных людьми предрассудков.