Я обошёл место взрыва по кругу.

— Разлёт, вроде, хороший, — произнёс я. — Локтей* (примерно 40 см) на двадцать-тридцать осколками посечь может. А дальше — как повезёт.

— Страшная штука, Дима, — уважительно сказал Лёва. — И маленькая. В мешке десяток увезти можно.

— Можно, — согласился я. — Только делать их долго. И фитили… капризные они.

Но, в принципе, результат меня устраивал. Мы получили пехотную бомбу. Примитивную, опасную для самого метателя, но смертельную для плотного строя врага.

— Одно плохо, — сказал я, глядя на своих соратников. — Пороху много жрёт, но, надеюсь, в скором времени это дело мы исправим.

— Каким образом? — спросил Григорий.

— Шуйский в письме заикался про пороховой двор, — ответил я. — И мне хочется верить, что мастеров он своих приведёт.

Прошла ещё неделя. А гонца всё не было.

Я уже начинал нервничать. По моим расчётам, он должен был вернуться ещё дней пять назад, даже если бы его лошадь шла шагом. В голове крутились самые неприятные сценарии: от банального разбоя на большой дороге до интриг при дворе, где мое письмо могло попасть не в те руки.

Чтобы не изводить себя и окружающих, я с головой ушёл в работу. Нагрузил всех, до кого смог дотянуться.

В литейке кипела жизнь. Доброслав мучился с отливом нового бронзового стержня. Я специально не лез под руку, лишь наблюдал издали. Пусть набивает шишки. Если он не научится делать это сам, наше производство встанет, стоит мне отлучиться по нужде.

Доменная печь тоже не простаивала. Мы начали выплавку заготовок для шестерней водяного колеса.

— Куда нам такие махины, Дмитрий Григорьевич? — недоумевал Артём, глядя на чертежи зубчатых колёс размером с тележное.

— На вырост, — отвечал я, проверяя кладку новых форм. — Чует моё сердце, по весне придётся увеличивать мощности. Одной печи нам станет мало. А новая печь, это снова отлаживание механики для подачи воздуха. Да и не только нам понадобится.

— А что ещё? — посмотрел на меня Артём.

— Потом узнаешь, — ушёл я от ответа.

Когда дым в литейке становился совсем невыносимым, а мужики уже валились с ног, я уходил к ученикам. Фёдор, Матвей и Антон уже сносно знали анатомию, по крайней мере, печень от селезёнки отличали. Теперь мы налегали на «полевую хирургию» — шили свиные туши, вправляли вывихи на манекенах из палок и соломы.

Свободное же время, которого внезапно стало чуть больше из-за того, что я делегировал текучку, теперь тратил на себя.

И поскольку в последнее время я стал меньше внимания уделять занятиям с саблей, это упущение я старался наверстать.

— Ещё раз! — чуть ли не прорычал Ратмир, смахивая пот со лба.

Мы кружили по утоптанному снегу на заднем дворе. Против меня выходили сразу трое: Ратмир, Глав и Воислав.

— Не жалеть! — подзуживал я их, уходя перекатом от учебного деревянного меча Воислава.

Глав метнулся мне за спину, пытаясь достать по ногам. Тогда я подпрыгнул и подставил щит, в который тут же прилетел деревянный нож. А следом я блокировал удар Ратмира, используя инерцию, развернулся и пнул Глава в грудь, опрокидывая в сугроб.

— Мертв! — выдохнул я.

— Больно же, — прошипел Глав, поднимаясь и отряхиваясь. Я опустил учебную саблю, предложил передохнуть. И, кажется, все были только рады это услышать.

— Кстати, Дмитрий, — Глав подошел ближе, сплевывая в снег. — Сказать хотел. Жена моя… Чжу… — Он сделал паузу и с улыбкой на лице продолжил. — Тяжёлая она.

— В смысле, заболела? — затупил я.

— Да нет! — рассмеялся Глав. — Понесла она. Ребеночка ждём!

— О как… — я улыбнулся, хлопая его по плечу. — Ну, поздравляю, папаша! Дело хорошее.

— Ага, — сияя кивнул Глав. — Спасибо.

Эта новость почему-то подняла мне настроение. Жизнь шла своим чередом. Люди строили семьи, рожали детей. Значит, не зря я тут железо плавлю и порох мешаю.

Ведь, как говорили в древнем Риме: хочешь мира, готовься к войне.

И я готовился…

В воскресенье, как и положено добропорядочному христианину (и дворянину, подающему пример), я был на службе. Новая каменная церковь, гордость Варлаама, была уже почти готова.

Стены уже расписали. Лики святых смотрели на прихожан строго, но без той давящей мрачности, что я видел в старых храмах. Краски были яркими, живыми. Варлаам, благодаря моей помощи, мог позволить себе хороших мастеров.

Когда служба закончилась, я не ушел сразу. Вышел на паперть, глядя на собравшийся народ. Люди не расходились, ждали моего слова. Привыкли уже, что «господин» после молитвы про дела мирские говорит.

— Православные! — громко начал я. — Холода уже начинаются. Снег лёг прочно, работы в поле уже встали. Но это не значит, что можно на печи бока отлёживать. Зерно на посев перебрали? — строго спросил я.

— Так весной же, господин! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Весной у вас времени не будет! — отрезал я. — Сейчас перебирайте. Гнилое, мелкое — всё вон. А перед посевом, как я учил: в воду заливать. Те, что всплывут, пустышки, их выкинуть или гусям скормить. Только, — я поднял палец, — не вздумайте сейчас мочить! Прорастёт и сгниёт. По весне, перед самой пахотой водой проверять! Запомнили?

— Запомнили, Дмитрий Григорьевич! — раздалось нестройное согласие.

— И про пни не забывайте, — продолжил я, вспоминая свои планы по расширению пашни. — Кто новые наделы взял? Лес валить будете?

Несколько рук поднялись.

— Пни не оставляйте на потом. Сейчас, пока земля окончательно не промерзла, обрубите корни. Расколите пень клиньями и залейте водой. Мороз ударит, лёд пень изнутри порвёт, весной выдернете, как морковку. Инструмент я вам дал, железо у вас есть. Всё в ваших руках.

Я говорил долго. Про навоз, который нельзя просто так сваливать в овраг, а нужно компостировать с золой. Про то, что зола, это сила для земли. Люди слушали. Кто-то кивал, кто-то чесал затылок, но я надеялся запомнят. А если нет, то по весне я ещё раз всё проговорю.

Напоследок я нашел взглядом своих дружинников, тех, кто получил в холопы пленных татар.

— И ещё, — голос мой стал жёстче. — Про холопов новых скажу. Слышал я разговоры, мол, басурмане, и их не жалко. Так вот. Если узнаю, что кто-то морит их голодом, держит в холоде или измывается почём зря, отберу. Всех отберу. Люди они, хоть и другой веры. Не по-христиански это других унижать почём зря. Поняли?

Дружинники, стоявшие группкой в стороне, угрюмо кивнули. Они знали, что я слов на ветер не бросаю. Поэтому был уверен, что уже сегодня пересмотрят своё отношение к татарам.

А на следующий день, ближе к вечеру, прискакал гонец. Парень выглядел так, что краше в гроб кладут.

— Живой… — выдохнул я, когда он буквально сполз с седла на руки подбежавших конюхов.

— Дмитрий Григорьевич… Беда была… — прохрипел он, облизывая потрескавшиеся губы. — Пала лошадка, не доходя Владимира верст тридцать.

— Тише, тише, — я жестом подозвал слуг. — В баню его, отпоить, накормить. Потом расскажешь. Письмо где?

Он дрожащей рукой полез за пазуху и достал заветный свиток, завернутый в промасленную тряпицу. Печать Шуйских была цела.

Я выдохнул с облегчением.

Позже, когда парень пришел в себя, рассказал свою историю.

Когда лошадь под ним пала, он пешком до Владимира шёл. Там на постоялом дворе несколько дней провёл, хорошо деньги при себе имелись. Потом получилось прибиться к торговому каравану. Вместе с ним добрался до Нижнего, и сразу к моему тестю, князю Бледному. Тот, узнав, от кого гонец, дал свежих коней, и тогда он отправился дальше.

Ещё раз похвалив гонца, я уединился в горнице, сломал сургуч и развернул пергамент. Знакомый витиеватый почерк дьяка, но диктовал явно сам Василий Фёдорович.

Первые строки были бальзамом на душу.

'…Рад я, Дмитрий, и не ошибся в тебе. Вести твои о литье пушечном до Великого князя я довёл в тот же день, как от тебя прибыл гонец, и он весьма доволен.