Я стер угольный набросок ладонью, но идея уже намертво засела в мозгу. Оставалось заняться созданием пробных образцов.

— «Наверное… лучше я пока не буду сообщать о своей затее ни Шуйским, ни Бледным, ни уж тем более Великому князю», — поймал я себя на мысли.

И в скором будущем я понял, что сделал это не зря.

Со дня, как ворота Курмыша закрылись за спиной гонца, ускакавшего в Москву с моим отчётом и списком «просьб», прошло всего две недели. Срок ничтожный для большого государственного дела, но огромный для нашего муравейника, в который превратилась литейная мастерская (и вся округа в придачу).

Мы отлили второе орудие.

Сам факт этого казался мне чем-то невероятным. В пятнадцатом веке, на краю географии, без нормальных станков — за две недели выдать готовую пушку? Если бы мне кто сказал об этом в прошлой жизни, я бы рассмеялся этому «попаданцу» в лицо. Но здесь смеяться было некогда.

У меня были запасы. Глина — жирная, выдержанная. Древесный уголь — целыми горами, укрытый от сырости. Известняк для флюса. И, конечно, сама болотная руда.

Но главным секретом скорости стал не материал, а организация.

Я разбил людей на смены, чего здесь отродясь не видели. Двадцать человек посменно, круглые сутки следили за домной. Она не остывала ни на минуту, пожирая уголь и выплевывая чугун. Пять человек занимались исключительно подготовкой топлива: дробили, просеивали, таскали корзины. Ещё семеро, моя «элита» чернорабочих, — месили глину.

— Чтобы ни единого комка! — орал на них Доброслав, перенявший мою манеру общения. — Как для пирогов тесто, поняли?

Чтобы ускорить формовку, мы пошли на хитрость. Лепить каждый раз форму с нуля было долго и муторно. Поэтому я заставил плотника Прохора вырезать деревянный макет пушки «болван». Идеально гладкий, натёртый салом.

Теперь процесс выглядел, как конвейер. Готовили глиняную постель, вдавливали туда макет наполовину — получали нижнюю часть опоки. Потом обмазывали верх — получали верхнюю. Сушили, соединяли, скрепляли железом, обжигали.

Единственным местом оставался бронзовый стержень для ствола. Он, конечно, был многоразовым за счёт водяного охлаждения, но не вечным. От чудовищного жара чугуна и перепадов температур его рано или поздно начнёт вести.

— Доброслав! — крикнул я, перекрывая гул мехов.

Кузнец оторвался от проверки желоба.

— Тута я!

Я сказал ему, что нужно делать дополнительный стержень, а лучше несколько. Доброслав нахмурился, провел грубой пятерней по металлу.

— Переплавим, — без энтузиазма ответил Доброслав.

— Не переплавим, — покачал я головой. — А ты переплавишь. Сам!

Кузнец замер.

— Я? — переспросил он, и в голосе проскочила неуверенность. — А ежели запорю? Бронзы-то у нас… кот наплакал.

— А ежели я заболею? — жестко спросил я. — Или уеду? В поход пойду? Кто лить тогда будет? Делай, мастер, — я хлопнул его по плечу. — Я рядом буду, но руками лезть не стану. Ты процесс знаешь. Ошибиться не страшно, страшно не попробовать.

Он кивнул, принимая вызов. И это было хорошо. Мне нужно было скинуть с себя текучку, чтобы заняться чем-то более… взрывоопасным.

Пока Доброслав с подмастерьями колдовали над бронзой, я заперся в соседнем малом сарае, который приспособил под свои личные эксперименты.

Самым муторным оказалось выковыривать глиняный сердечник из уже отлитой гранаты через узкое горлышко. Я потратил на это полдня, используя гнутые гвозди и крючки, проклиная всё на свете.

— Надо было песка больше сыпать, — ругался я, вытряхивая крошки обожженной глины из десятого корпуса. — Рассыпалась бы сама…

Когда корпуса были чисты и просушены, настал черёд начинки. Порох я засыпал «под завязку», трамбуя деревянной палочкой, но оставляя немного места для расширения газов.

Главная проблема была в запале. Просто сунуть фитиль — ненадёжно. Потухнет в полёте или прогорит слишком быстро и рванёт у тебя прямо в руке, превращая «прогрессора», то бишь меня, в фарш.

Я нарезал пеньковый шнур на ровные отрезки.

— Гаврила! — крикнул я в приоткрытую дверь.

— Чего изволите? — показалась в дверном проеме голова холопа.

— Золы берёзовой мне принеси. Ведро. И воды горячей. Будем щёлок варить.

Холоп убежал, а я занялся подготовкой. Вываривание фитилей в растворе золы, это была чистая химия. Селитра, которая содержится в золе, пропитывает волокна, убирает жир и грязь, и заставляет шнур не просто гореть, а тлеть. Равномерно, и главное не тухнуть от ветра.

Вонь стояла знатная, но к вечеру у меня на столе лежало два десятка готовых, просушенных фитилей. Я вставил их в отверстия гранат, тщательно заделав щели воском с сосновой смолой.

— Ну что, — сказал я, складывая изделия в суму, переложенную сеном, — пора бахнуть.

На испытания я взял только своих. Самых, самых близких. Лёву, Семёна и, разумеется, Григория. Лишние глаза мне были не нужны, да и в случае чего свои не запаникуют.

Мы отъехали от Курмыша на пару вёрст, углубившись в лес. Место я присмотрел заранее: поляна, окружённая плотным кольцом старых берез и елей.

И место было выбрано неспроста. По-хорошему сделать бы деревянные щиты, и на них посмотреть разлёт осколков. Но учитывая сколько сил уходило на то, чтобы вытесать одну доску… в общем, это был не мой путь.

Потом я поставил одну гранату на пенёк посреди поляны, метрах в сорока от нашей «засидки».

— Значит так, — инструктировал я своих, доставая кресало. — Как подожгу, все за деревья. И носа не высовывать, пока не рванёт. А если не рванёт сразу, ждать, пока я не скажу. Поняли?

— Поняли, — кивнул Григорий, но в глазах читалось сомнение. Видимо ему казалось, что эта коробочка ни что иное как баловство.

— «Ну, это ненадолго», — подумал я.

Я подошёл к пеньку. Чиркнул кресалом. Искра упала на кончик фитиля. Он зашипел, выпуская злую струйку дыма. Огонёк уверенно пополз внутрь.

После чего я развернулся и рванул к укрытию.

— Ложись! — гаркнул я, падая за ствол дуба рядом с Лёвой.

Отец и Семён стояли за соседней елью, прижавшись к шершавой коре.

Секунды потянулись. Раз… два… три…

Краем глаза я заметил движение.

Лёва. Он начал медленно высовывать голову из-за дерева. Ему, видите ли, интересно было! Ему нужно было видеть, как оно там.

Волосы у меня на загривке встали дыбом. Дистанция маленькая. Если осколок полетит дурой…

— Куда высунулся⁈ — заорал я, хватая его за шиворот кафтана и с силой, не церемонясь, дёргая назад, в снег.

— Да я только гля…

Договорить он не успел.

— БА-БАХ! — грохот был резким. Не таким утробным, как у пушки, а звенящим, рвущим воздух. Сверху посыпалась хвоя и снежная пыль, сбитая ударной волной. Что-то с мерзким визгом впилось в кору дерева, за которым мы прятались.

Мы лежали, вжавшись в снег, ещё секунды три.

— Ты, дурья башка! — прошипел я Лёве прямо в лицо, отпуская его воротник. — Жить надоело? Осколок не стрела, его не видно!

На что Лёва кивнул, и виновато опустил взгляд. Так и хотелось сказать: детский сад, штаны на лямках. Вроде бы уже должен был привыкнуть к моим предостережениям, и что остерегаюсь я непросто так, а всё равно…

Вскоре мы вышли на поляну. Пень, на котором стояла граната, принял на себя основной удар. Его хорошо размолотило, разбросав древесное крошево примерно на метр вокруг.

Я подошёл к ближайшей берёзе, стоявшей в пяти шагах от эпицентра.

— Смотрите, — указал я пальцем.

Кора была изодрана. В белой плоти дерева торчали чёрные, острые, рваные куски чугуна. Один осколок вошёл глубоко, я попытался выковырять его ножом, но он засел намертво.

— Вот это да… — протянул Семён, проводя пальцем по рваной ране на дереве. — Это ж если в толпу кинуть…

— На куски порвёт, — закончил за него Григорий. Он смотрел на место взрыва уже не как на забаву. — Кольчугу прошьёт. Может, и щит расколет, ежели близко.