Я сделал паузу, многозначительно глядя на него поверх края кружки.

— Что же до металла, то тут ты прав, да не во всём. Чугун-то… он, конечно, дешевле меди выходит, тут спору нет. Но есть тонкость, Юрий Михайлович. Бронза, металл вязкий, она удар держит хорошо, потому и льют из неё стенки тонкие. А чугун, он норов имеет крутой, хрупкий он, если не знать, как с ним обойтись.

Я подался вперёд, понижая голос, делая вид, будто доверяю ему великую государственную тайну.

— Чтобы мои пушки не разорвало к чертям, я стенки делаю в два, а то и в три раза толще, чем у бронзовых тюфяков. Мяса железного на них уходит — уйма. А плавка, а уголь, а работа людская? Так и получается, что то на то и выходит. Экономия есть, но не такая уж огромная, чтоб за гроши орудия отдавать. Казна в накладе не останется, но и мне своих людей кормить надо, а не воздухом питаться.

Я мысленно похвалил себя за эту тираду. Понимал прекрасно, что лукавлю. Даже с учётом утолщённых стенок и расхода угля, себестоимость чугунной пушки была в разы ниже бронзовой. Но если я сейчас ляпну, что мне это стоит копейки, казна и платить будет копейки. А мне нужны средства. Много средств. И от того, как Юрий Михайлович отпишет в Москву, как о «дешёвке» или как о «сложном, но выгодном производстве», зависело будущее моей вотчины.

Дьяк слушал внимательно, вытирая пот со лба. Видно было, что в голове у него уже щёлкают невидимые счёты.

— И прям тройной заряд держат? — снова переспросил он, возвращаясь к тому, что не укладывалось у него в голове.

Тут уже не выдержал отец.

— Да, — резко прозвучал голос Григория. Он оторвал спину от стены и подался вперёд. — Держит. И хватит переспрашивать одно и то же, Юрий Михайлович. Ты человек Великого князя, мы тебя уважаем за это, но меру знай. А то некрасиво истолковать можно твои слова, да настырность твою. Будто мы тебя, а значит и Великого князя, тут обмануть решили. Будто лжецы мы и казнокрады, что пыль в глаза пускают.

В парной повисла тяжёлая тишина.

Юрий Михайлович, не привыкший, видимо, к такому резкому обращению, всё больше с дьяками да с просителями дело имел, немного растерялся. Он перевёл взгляд с набычившегося Григория на меня, потом снова на отца. И понял, что перегнул палку.

Он поспешно отставил кружку и даже привстал, отвешивая лёгкий поклон.

— Прошу меня простить, Григорий Осипович, Дмитрий Григорьевич. Не корысти ради, а токмо пользы для. Вы поймите меня правильно… В другой литейной лучшие головы три года бились над проблемой. Деньги рекой текли, мастера иноземные советы давали, а толку чуть. А вы… — Он посмотрел на нас. — Меньше чем за год орудие справное отлили. В голове не укладывается. Вот и ищу подвох, по привычке приказной.

Я кивнул, принимая извинения.

— Два, — соврал я, снова не сказав всей правды. Ведь на самом деле орудий было уже отлито три. И если Доброслав сегодня не ошибся с плавкой и формой, то завтра к утру остынет уже четвёртое. Но выкладывать все козыри на стол в первой же беседе дело глупое. Пусть дьяк знает ровно столько, сколько нужно для хорошего доклада. Запас карман не тянет, а «лишние» пушки могут пригодиться самому Курмышу, мало ли как жизнь повернётся. — Мы отлили уже два орудия, — повторил я. — И, думаю, к весне отольём ещё больше. Только бы всё, что мне нужно, поставляли вовремя. Сам понимаешь, без затравки дело встанет.

Дьяк нахмурился, ещё раз переваривая услышанное.

— Два орудия… — пробормотал он. — И второе тоже держит тройной заряд?

Я утвердительно кивнул.

— Ну что ж, — выдохнул он, — тогда я и впрямь хотел бы посмотреть на них в деле. Если всё так, как вы говорите, Дмитрий Григорьевич, то доклад мой в Москву будет… весьма благоприятным.

Тогда Григорий хлопнул ладонью по колену, ставя точку в разговоре.

— Ладно, — поднимаясь произнёс отец. — Дела делами, а баня ждать не любит. Пора и честь знать. Идёмте париться, Юрий Михайлович, а то так просидим до утра, языками чесать будем. А там, в тереме, женщины тоже мыться хотят. Негоже заставлять их ждать.

Он напомнил нам о том, о чём мы подзабыли: Алёна и Глафира тоже ждали своей очереди, чтобы попасть в протопленную баню.

— И то дело, — согласился дьяк, поспешно допивая пиво.

Мы ещё раз зашли в парную, но уже не вели разговоров о делах, болтали обо всём да ни о чём.

А после, выйдя на морозный воздух, мы разошлись. Я с Григорием, кутаясь в тулупы, направились к светящимся окнам терема, а Юрия Михайловича проводили холопы в его дом.

— И как он тебе? — спросил я.

Григорий шёл рядом, и услышав мой вопрос, остановился. Он помолчал, словно взвешивая слова, а потом ответил:

— Без гнили, но себе на уме. — Он сделал паузу. — Но, как и любой человек, он будет в первую очередь думать о том, как себя не обделить, а во вторую, как перед покровителем выслужиться. И тут уж, сын, всё от тебя зависит. Что он выберет, челобитные кляузные на тебя писать или, наоборот, хвалить успехи твои, чтобы и самому в лучах славы погреться.

— Ясно, — кивнул я. — Будем стараться, чтобы выбрал второе.

Мы поднялись на крыльцо. И в дверях тут же показались женщины. Они поздравили нас с лёгким паром, после чего побежали в баню. И среди закутанных фигур я заметил Олену. Она шла чуть поодаль от Алёны, но смеялась вместе со всеми.

— «Что ж, мир в бабьем царстве — залог спокойствия в доме», — подумал я.

В горнице было тепло. Нува, умница, уже накрыла на стол, зная, что после парной аппетит просыпается зверский. Но на ночь наедаться до отвала я не хотел, однако и от пива отказываться не стал. Я разлил густой напиток по кружкам, и пена поднялась шапкой, медленно оседая обратно.

— Будем, — коротко сказал я.

Григорий кивнул, сделал большой глоток и удовлетворённо вздохнул. Потом потянулся к деревянному блюду, где лежала рыба, отправил её в рот и зажмурился.

— Хороша, — одобрил он. — В самый раз просолилась.

Как я не раз уже замечал, Григорий был человеком войны до мозга костей. Мирная жизнь ему, конечно, давалась, но глаза загорались по-настоящему только тогда, когда речь заходила о мечах или укреплениях. По сути, это была единственная тема, которую он мог поддерживать часами. Если убрать всю «воду», то выходило, что отец состоянием нашей дружины доволен. Даже очень. За предстоящий весенний смотр он не переживал вовсе.

— Да что там переживать, Митька, — махнул он рукой. — Я ж на таких смотрах раз пять бывал, ещё под рукой Ратибора Годиновича. Знаю я, как там смотрят. Строй держат, кони сытые, железо блестит, вот и весь сказ. А наши орлы… да они сейчас любого столичного хлыща за пояс заткнут. Так что не переживай, не опозоримся.

Было видно, что Григория развезло, но не так чтобы сильно.

Он сделал глоток.

— Вот только, сын… Чтобы здесь, у нас, спать было спокойно, этого мало.

— Мало? — переспросил я, подливая ему пива.

— Мало, — твёрдо сказал Григорий. — Татары — они ведь как волки. На сильного не лезут, ищут, где слабый. И чтобы не бояться набегов, надо или границу от себя двигать, забирая их земли и выжигая гнёзда, или дружину иметь такую, чтоб земля дрожала, когда мы выходим. Не меньше тысячи сабель. Иначе никак. Только так, силой, можно их в страхе держать.

Тысяча сабель… Цифра колоссальная, но если вспомнить с чего я начинал…

— Я думал, — хмурясь продолжил Григорий, — что Шуйский больше людей пришлёт. Всё-таки дело великое затеваем. Охрана нужна серьёзная. А тут…

— Кстати, — перебил я его, отставляя кружку. — А сколько там всего дружинников сейчас, в старых казармах? Я так и не пересчитал по головам.

— Девять десятков, — буркнул Григорий.

Я покачал головой.

— «Негусто, — подумал я. — Честно, рассчитывал хотя бы на полторы сотни, а лучше и две».

— И как они тебе? — спросил я.

— Дак откуда я знаю? В деле их надо смотреть и…

— Вот не поверю, что ты не приглядывался к ним, отец, — нажал я. — Давай уже, говори, что думаешь.