— Дима, очнись! — строго сказала она, впиваясь взглядом в мои глаза. — Ты сам не ведаешь, что делаешь!

— Он должен сдохнуть, — прорычал я. — Он заслужил.

— Алексей гнида, — строго произнесла она. — Но по закону ты не можешь казнить его!

— Но он… — попытался возразить я.

— НЕЛЬ-ЗЯ! — по слогам, чётко, как ребёнку, отчеканила жена. — Он не холоп! Он княжич! И ты сам знаешь, кто его отец. Если ты закончишь начатое, погубишь нас всех!

Не знаю, сколько мы смотрели друг другу в глаза. Постепенно ярость начала отступать.

— Ты права, — сказал я, и повернулся к Шуйскому. — Снимите с него верёвку, — приказал я дружинникам, и те быстро запрыгнули на телегу, сняли петлю с шеи Шуйского. Когда его опустили на землю, я шагнул к нему, замахнулся и со всей дури врезал ему кулаком в ухо.

Голова княжича мотнулась, глаза закатились, и он мешком повалился на пол, снова проваливаясь в спасительное беспамятство.

— Так-то лучше, — выдохнул я, растирая ушибленные костяшки.

Алёна ничего на это не сказала. И лишь молча наблюдала за мной.

В этот момент мой взгляд остановился на Богдане.

— Прости, господин, — произнёс он. — Виноват. Наказывай.

— Не за что тебе прощения просить.

Богдан поднял на меня удивлённый взгляд.

— Как бы не выглядело всё со стороны, — продолжил я, глядя ему в глаза, — но ты поступил правильно.

Я развернулся и быстрым шагом направился к терему, где у выхода стояла моя сабля. Та самая… из дамасской стали, что я выковал для себя. Я схватил её вместе с ножнами и вернулся к десятнику.

— Владей, Богдан, — я протянул ему оружие рукоятью вперёд. — Это мой дар. За верность. И за то, что не побоялся сказать слово поперёк, когда это было нужно.

Десятник замер. Он сдвинул клинок на вершок, и лунный свет сыграл на волнистом узоре дамасской стали.

Он прекрасно знал цену этому клинку.

— Я не достоин этой чести, Дмитрий Григорьевич, — произнёс он, пытаясь вернуть саблю.

— Напротив, — я сжал его пальцы на ножнах, не давая отстраниться. — Ты как раз-таки и достоин. Бери и носи с гордостью.

Богдан сглотнул, прижал саблю к груди и коротко кивнул.

— Спасибо.

Я усмехнулся и махнул рукой в сторону телеги, где валялось бесчувственное тело.

— В холодную его отведите, — бросил я. — В погреб, где ледник. Пусть остынет. Но проследи, Богдан, чтобы не замёрз насмерть. Тулуп киньте или дерюгу какую. Он мне живым нужен до утра.

— А утром? — тут же спросил Богдан.

— А завтра он будет с позором изгнан из Курмыша.

— Как прикажешь, господин.

Богдан сделал резкий жест своим воинам. И те сразу же подхватили Шуйского под руки и ноги и потащили прочь с моих глаз.

Двор начал пустеть. Я постоял ещё минуту, глядя на распахнутые ворота, где всё ещё болталась пустая петля, напоминая о том, как я чуть не совершил ошибку, которая могла закончиться очень плохо.

— «Что на меня нашло? — подумал я. Мне казалось, что я вполне разумный человек и могу контролировать себя. Но сегодня я понял, что это не так. — А что если… — посетила меня мысль… — что если этот срыв произошёл из-за того, что Шуйский напал на Олену… ИМЕННО НА ОЛЕНУ!»

В этот момент где-то глубоко внутри сердце пропустило удар.

— «Нет! Бред, — сказал я сам себе. — Надо выбросить эти глупые мысли из головы, и не искать себе оправданий!»

Немного подумав, я пошёл не к крыльцу терема, а в сторону казарм.

— Ты куда? — окликнула меня Алёна. Она всё ещё стояла на снегу, и я даже не заметил, когда кто-то принёс ей шубу. По всей видимости я ушёл очень глубоко в себя, стараясь понять, что произошло.

И на секунду я поймал себя на мысли, что это состояние, в котором я прибывал, было очень похоже на то, когда я сражался с новгородцами.

— «Значит, мне надо „загонять“ себя в стрессовую ситуацию, чтобы научиться входить в это состояние», — поймал я себя на мысли.

Тем временем Алёна ждала ответа.

— К воинам, что вместе с Шуйским приехали. Потолковать хочу.

— О чём? — подходя ближе, с удивлением спросила жена.

— О том, что им Шуйский-старший говорил, когда сюда сынка отправлял, — зло процедил я. — Ни в жизнь не поверю, что Василий Фёдорович не предупреждал их следить за этим дураком!

— И что ты этим добьёшься, Дима? — устало спросила Алёна, кладя руку мне на рукав. — Ну, поругаешься ты на них. Ну, морды набьёшь. Сделанного не воротишь. Олену это не утешит, а злости в тебе и так через край.

— А что ты предлагаешь? — спросил я, глядя на неё сверху-вниз. — Оставить всё, как есть?

Алёна задумалась, покусывая губу.

— У дьяка, у Юрия Михайловича, голуби есть, — медленно произнесла она. — Сам говорил. Напиши записку Шуйскому-старшему. Опиши всё, как было. Без прикрас, но и без лишних угроз. Пусть отец знает, что его сын натворил, и почему мы его гоним. Это будет… честнее и правильнее.

Немного подумав, я кивнул. Ведь это был самый разумный ход. Письмо дойдёт быстрее, чем Алексей доберётся до Москвы. Василий Фёдорович узнает мою правду первым, а не пьяные бредни обиженного сынка.

— Ты права, — согласился я. — Так и сделаю.

Я посмотрел на тёмное небо и, судя по расположению луны, время уже близилось за полночь.

— Только поздно уже. Дьяк спит, да и с мыслями надо собраться, чтобы дров не наломать в письме. Утром напишу.

Я обнял Алёну за плечи и повёл её к дому.

В тереме было тепло и тихо, но в горнице горели свечи. Там за столом сидела Олена, укутанная в плед, и Нува. Перед ними стоял початый кувшин вина, что, в принципе, подходило как нельзя лучше, после пережитого.

Олена сидела неподвижно, глядя в одну точку. А Нува же, увидев нас, поспешно встала.

— Я подумала… — начала она, словно оправдываясь, и бросила быстрый взгляд на кувшин. — Что Олене это сейчас нужно. Кровь успокоить, страх прогнать.

Я посмотрел на стол, на бледную девушку, которая даже головы не подняла, и кивнул.

— Правильно подумала, — сказал я, после чего подошёл к шкафу, достал ещё две кружки и молча поставил их на стол. Потом разлил тёмное вино себе и Алёне.

— Да уж, девчонки… — выдохнул я, садясь на лавку и делая большой глоток. — Вот чего я никак не ожидал, так такого. Думал, от татар беды ждать надо, а она вон откуда пришла… Из своих ворот.

Алёна села рядом с Оленой и, не говоря ни слова, крепко прижала её к себе.

— Я так испугалась… — прошептала Алёна, гладя подругу по волосам. — Даже представить себе не можешь, как страшно было.

Олена подняла глаза. В них плескалась боль пополам с горькой усмешкой.

— Почему же не могу… — по-доброму, но с язвительностью ответила Олена. — Я-то как раз-таки могу. Всё-таки меня чуть не снасильничал этот урод. Ещё бы немного, и…

Она не договорила. Голос её сорвался, и по щекам снова потекли слёзы. Алёна и Нува тут же обступили её, начав утешать, шептать какие-то слова, понятные только женщинам.

Я почувствовал себя лишним и, допив вино, встал.

— Пойду прикажу слугам расстелить кровать на втором этаже, — сказал я. — Олена, у нас останешься на ночь. — После этого посмотрел на стол. — Принесу вам ещё вина. А сам… пойду к караульным. Скажу, чтобы сбегали до родителей твоих, предупредили. Также наказ дам всем воинам, чтобы о произошедшем не распространялись.

Олена вскинула голову.

— Не надо отцу!

— Тихо, тихо, — я поднял руку, успокаивая её. — Я не буду говорить ему правду сейчас. Ночь всё-таки на дворе. Его предупредят просто, что ты у нас засиделась да ночевать останешься. Мол, подруги, девичьи посиделки, поздно уже одной идти. Чтобы он с ума не сходил и искать тебя не кинулся.

Алёна посмотрела на меня с благодарностью.

— А утром? — спросила она.

— А утром я сам к нему схожу, — ответил я. — И всё расскажу, как было. Так будет лучше.

Алёна помолчала секунду, потом кивнула.

— Да, наверное. Так будет лучше.

Взяв пустой кувшин, я пошёл в погреб, оставляя женщин одних. Потом сходил до Богдана, попросил его отправить людей до Артёма, ну и погодить с воинами, чтобы они не распространялись о произошедшем. А то не хватало, чтоб злые языки пустили слухи про Олену. А то, как работает сарафанное радио в Курмыше, я знал очень хорошо.