— Вот я о том и говорю, — вздохнул он. — Гордыня в тебе большая, Дмитрий. Огромная. Впрочем… свойственна она твоему возрасту и твоему стремительному взлёту. Раньше Василий Федорович и брат его, упокой Господь их души, сдерживали её своим авторитетом. Ты оглядывался на них. Но теперь… — Он сделал многозначительную паузу, перекрестился на висящую поодаль икону и закончил. — Теперь их больше нет.

Я усмехнулся, глядя на этого благообразного старца. Усмешка вышла злой, и это не укрылось от внимательных глаз митрополита.

— А ты, Владыко, быстро рвешь подметки, — произнес я, решив говорить прямо. — Тела Шуйских ещё не остыли, а ты уже собираешься откусить кусок побольше, сделав меня своим человеком? Так?

Я ждал, что он возмутится, начнёт грозить карой небесной за дерзость. Но вместо этого на лице Филиппа появилась добрая такая улыбка.

— Ты уже обращался ко мне за помощью, Дмитрий, — мягко напомнил он. — Помнишь? Дабы получить разрешение на поход в Казанское ханство и разбоем денег себе заработать на свои нужды.

— И моя любимая церковь получила десятую часть с добычи, — парировал я. — Всё по уговору.

Филипп благосклонно кивнул.

— Вот об этом я и говорю. Мы ведём дела честно. Ты дал слово, ты его сдержал. Церковь дала добро, ты получил прибыль. И тебе стоит крепко подумать, чью сторону занимать теперь, когда ты остался, в сущности, почти один. Или думаешь заступничества князя Бледного будет достаточно? — он улыбнулся. — Уверяю тебя — нет.

Он сделал шаг ко мне, и его голос зазвучал доверительнее.

— Если смотреть правде в глаза, Дмитрий, то на кого тебе опереться? На Алексея Шуйского? — Филипп пренебрежительно фыркнул. — Он не имеет веса при дворе. По сути своей он пустышка. А про нрав его я вообще молчу. Пьяница, дебошир и развратник. Стоит только капле в горло попасть, теряет внутренний человеческий облик и превращается в скот. И ты это знаешь лучше меня, не так ли?

В его взгляде мелькнуло что-то, дающее понять, что он знает, что произошло в Курмыше.

— Ты умный человек, Строганов, — продолжил митрополит. — И ты должен понимать, что за таким «покровителем» тебе будет худо. Вас раздавят. Сожрут. А я же предлагаю честную сделку. Ты помогаешь мне. А церковь будет вставать на твою сторону. В нужный час моё слово перевесит многие боярские наветы. Подумай об этом.

Я смотрел на него и понимал… он прав. Циничен, расчётлив, но прав. Шуйские мертвы. Их наследник — ничтожество, к которому из-за последних событий я не хочу обращаться. Великий князь ценит меня, пока я полезен, но при дворе я «белая ворона». Союз с церковью, пусть и такой… прагматичный, может стать единственным шансом на выживание.

— Обязательно так и сделаю, Владыко, — поклонившись ответил я. — Подумаю. И очень крепко.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул Филипп. — Буду ждать ответа. И будь уж так добр, уважь старика, не тяни с ним. Времена нынче… неспокойные.

Он развернулся и продолжил путь. Метров через двадцать мы уткнулись в массивную дверь, у которой, скрестив бердыши, стояли двое стражников в парадных кафтанах.

— Это покои Марии Борисовны, — указал Филипп.

Он поднял руку и размашисто перекрестил меня.

— Иди с Богом, сын мой. Да направит Господь руку твою во благо.

— Благодарю, Владыко, — поклонился я, после чего митрополит развернулся и, не оглядываясь, пошёл обратно по коридору, оставив меня наедине с тяжёлыми мыслями.

У меня осталось двойственное ощущение после этого разговора. Словно я коснулся чего-то липкого на букву д… но в то же время надёжного.

— «Сделка с совестью? Возможно, это выход…»

Затем я тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. После чего подошёл к стражникам. И постучав в дверь обо мне сообщили Великой княгине… Бердыши разошлись, и тяжёлая створка бесшумно отворилась, пропуская меня внутрь.

— Госпожа, — я низко поклонился, остановившись у самого входа в покои Великой княгини.

Мария Борисовна сидела за столом у окна. А в углу, на невысокой скамеечке, примостилась служанка, склонившаяся над пяльцами.

Услышав мой голос, княгиня подняла голову и отложила книгу, которую, скорее всего, просто держала в руках, не читая.

— Рада тебя видеть, Дмитрий Григорьевич, — губы её тронула слабая, грустная улыбка. — Жаль только, что произошедшее не позволяет нам полностью насладиться этой встречей.

Я выпрямился, проходя вглубь помещения.

— Так понимаю, тебе уже сообщили о смерти Шуйских? — спросил я, внимательно отслеживая реакцию не слишком ли дерзко звучат мои слова для Марии Борисовны. Но ни один мускул на её лице не дрогнул, выказывая раздражение.

Она тяжело вздохнула и машинально положила руку на свой большой живот, словно пытаясь защитить ребёнка от внешней беды.

— Да, — ответила она. — И я очень переживаю, что не могу быть сейчас рядом со своей подругой Анной. В этот тяжёлый для неё час я должна была бы держать её за руку, плакать вместе с ней… Но, — она обвела взглядом комнату, — моё положение делает меня пленницей этих стен.

Я кивнул, понимая её чувства. Анна Тимофеевна Шуйская была не просто женой воеводы, она была близка к великокняжеской семье.

— Я тоже скорблю, — признался я. — Василий Фёдорович был мне… наставником. Во многом благодаря ему я стою сейчас здесь.

Немного помолчав, я решил успокоить княжну:

— Знаю, это слабое утешение, но Иван Васильевич, прежде чем отправиться на Девичье поле к войскам, собирается лично сообщить Анне Тимофеевне о выпавшем на её дом горе. Он не доверил это гонцам или дьякам.

Глаза Марии Борисовны влажно заблестели, и она благодарно кивнула.

— Это достойное деяние мужа моего. Анна оценит… насколько вообще можно оценить весть о смерти любимого мужа.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и я воспользовался этой возможностью.

— Госпожа, — перешёл я к делу, — меня отправил к тебе Великий князь. Он велел провести осмотр и убедиться, что беременность протекает хорошо.

Мария Борисовна посмотрела на меня с лёгким, уже привычным прищуром.

— Ты и в этом сведущ, — хитро улыбнулась она, и в этой улыбке на мгновение проступила та женщина, которую я спас от яда. — Как же, наверное, повезло твоей жене Алёне из рода Бледных с таким мужем. И лечит, и пушки льёт, и врагов в страхе держит.

Упоминание об Алёне кольнуло меня. Учитывая, что род Бледных был теснейшим образом связан с покойными Шуйскими, тучи сгущались и над моей семьёй.

— Ладно, — вздохнула княгиня, с трудом поднимаясь из-за стола. Тяжесть плода давала о себе знать. — Что мне надо делать? — В этот момент она посмотрела на меня и лукаво улыбнулась. — Раздеваться не надо?

— Нет, — быстро ответил я. — Просто ляг на кровать. Я осмотрю так, через сорочку.

— Хорошо.

Поддерживая тяжелый живот, она медленно прошла к широкой кровати под балдахином и с осторожностью легла на спину.

Я подошёл ближе, доставая из своего лекарского саквояжа деревянную трубку. С виду она была похожа на небольшую дудочку с расширениями на обоих концах, мой самодельный стетоскоп.

— Что это? — спросила княжна, провожая предмет взглядом.

— «Слухало», — просто пояснил я. — Позволяет услышать, как бьётся сердце младенца, не прикладывая ухо.

Я начал выкладывать на тумбочку чистую ткань, готовясь к осмотру. И в этот момент боковым зрением заметил движение в углу.

Служанка, та самая, что сидела за пяльцами, перестала шить и теперь откровенно пялилась на меня. В её взгляде читалось не просто любопытство, а негодование и осуждение. Мол, как это так, чужой мужик, не муж, над госпожой нависает, да с трубками какими-то.

Она поджала губы так, что они превратились в куриную гузку.

Этот взгляд заметил не только я. Мария Борисовна, несмотря на своё положение, всё ещё оставалась хозяйкой своих покоев и обладала острым глазом.

— Варька! — возмутилась Мария Борисовна.

Девка вздрогнула и выронила иголку.

— А ну пошла отсюда! — с ещё большим возмущением приказала Мария Борисовна. — Сидишь тут, глазами своими зыркаешь, словно сова на мышь! Вон!