Потянулись дни…

Но, что всегда оставалось неизменным, это мои занятия с саблей.

— Ну, давай, батя, покажи, на что способен, а то, может, тебе уже пора отложить сабельку в дальний угол, а? — подначивал я Григория, вынимая саблю из ножен.

Отец лишь усмехнулся в бороду, ловко крутанув клинком восьмёрку.

— Смотри, сынок, как бы эта сабелька тебе язык твой не укоротила.

Мы сошлись, и звон стали раздался по двору. Григорий двигался экономно. За столь долгое время совместных тренировок мы уже привыкли к стилю друг друга. Моя сила была в молодости и ловкости. Тогда как Григорий начинал с защиты, внимательно ища слабое место в моей защите.

Однако в последнее время я стараюсь специально показывать брешь в моей обороне, но не для того, чтобы поддаться ему… нет. А для того, чтобы заманить в ловушку.

И вот сейчас скрежет сабель, шаг в сторону, блок. Он замахивается, смещаясь влево. Я же в очередной раз парирую выпад отца и, готовясь к контратаке, краем глаза замечаю движение у ворот. Он делает резкий разворот и бьёт саблей, вот только меня уже там нет. Отклонив удар сабли, я ударил ему под колени, и он падает на спину.

— Ахах-хах-ха, — тут же раздался его смех. — Надо же, поймал меня, как мальца нерадивого.

— Так, может, — подал я ему руку, — пора сабельку-то в угол припрятать?

— Хватит такие вещи говорить, — нахмурился Григорий, и улыбнувшись добавил. — Поверь, это не я ослабел, а ты стал сильнее. И мне есть чем гордиться.

— Спасибо, отец, — сказал я, и мы уже собирались начать второй раунд, когда я заметил бегущего к нам Ратмира.

— Стой! — крикнул я, опуская клинок.

Григорий проследил за моим взглядом и, увидев друга, опустил свой клинок.

— Дмитрий Григорьевич! — обратился он. — Гости пожаловали, три воина и княжич молодой. Назвался он, Шуйским Алексеем Васильевичем.

Мы с отцом переглянулись.

— Лёгок на помине, — буркнул Григорий, утирая пот рукавом. — Ну что, пошли встречать?

Я сунул саблю в ножны, накинул на плечи тулуп, который подал подбежавший холоп, и мы двинулись к воротам.

Гости уже спешились. В центре небольшой группы стоял молодой мужчина лет двадцати пяти… может тридцати. И даже если бы он не назвался, я бы узнал породу. Это была молодая копия Василия Фёдоровича. Одет он был богато, синий бархатный кафтан, отороченный соболем, шапка с драгоценной брошью, сапоги из мягкой кожи. На фоне наших, пусть добротных, но рабочих одежд, он смотрелся, как павлин.

Я шагнул вперёд, изобразив учтивый поклон.

— Рады приветствовать у нас дома, Алексей Васильевич, — произнёс я громко. — Честь для рода Строгановых принимать сына нашего покровителя.

Отец тоже молча поклонился, но ничего не сказал.

Шуйский окинул меня быстрым, оценивающим взглядом, потом перевёл глаза на Григория. И его лицо расплылось в улыбке. И она вышла широкой, открытой, во все тридцать два зуба.

Было не похоже, что он приехал искать ссоры.

— И я рад наконец-то познакомиться с тем, кто отца моего от смерти спас! — воскликнул он, шагая ко мне и протягивая руку для пожатия. — Много о тебе, Дмитрий, в Москве слухов ходит. И лекарь ты, и воин, и мастер… Мне очень хочется послушать всё из первых уст. Надеюсь, уважишь гостя рассказом?

Я ответил на рукопожатие.

— Разумеется, уважу, — с добродушной улыбкой ответил я. — Гостю в нашем доме первый кусок и первое слово. Предлагаю с дороги перекусить, чем Бог послал, потом отдохнуть, путь-то неблизкий был, поди, растрясло. — Он кивнул, и я продолжил. — А после, вечером, холопы баньку нам истопят. Там и посидим всё.

Глаза Алексея загорелись.

— ВОТ! Вот это по-нашему! — обрадовался он, хлопнув себя перчаткой по бедру. — От таких предложений я никогда не отказываюсь. Баня это хорошее дело, а то промёрз я до костей, пока по лесам вашим добирался.

Я кивнул Ратмиру.

— Воинов княжича разместить в казарме, к столу десятников посадить, накормить досыта, коней расседлать и вычистить.

Ратмир кивнул и тут же принялся отдавать команды. Мы же — я, Григорий и Алексей, направились к крыльцу терема.

Шуйский шёл, с любопытством вертя головой.

— Крепкое хозяйство, — заметил он, глядя на новые срубы. — А батюшка говорил, глушь. Врёт батюшка, ой врёт… Или хитрит.

Я промолчал, лишь усмехнувшись.

Мы поднялись по ступеням, отряхнули снег в сенях. После чего я распахнул дверь в горницу, пропуская гостя вперёд.

Алёна, услышав шум, вышла нам навстречу. Она была одета в своё лучшее платье, волосы убраны под расшитый повойник.

— «Когда только успела?» — подумал я, помня, что ещё полчаса назад видел её в домашнем халате.

Но сейчас это было не важно. Алёна, увидев гостя, плавно поклонилась.

— Здравствуй, Алексей Васильевич. Добро пожаловать.

Шуйский расплылся в улыбке, тоже склонив голову.

— Рад тебя видеть, Алёна Андреевна. Похорошела, расцвела! Виделись мы последний раз, когда… — он сделал паузу, видимо, вспоминая обстоятельства, связанные с её прошлым женихом, но быстро нашёлся: — В общем, давно. Ещё в Москве.

Алёна улыбнулась, оценив его тактичность.

— И я рада тебя видеть, — она бросила быстрый взгляд на меня и добавила. — И можешь не стесняться мужа моего, он в курсе про Петра и про всё былое. Но, — улыбка её стала теплее, — мне приятна твоя учтивость. Проходи за стол, гость дорогой. Сейчас подавать будут.

Мы прошли к дубовому столу. Алексей уже занёс ногу, чтобы перешагнуть через лавку, как вдруг дверь, ведущая на кухню, открылась.

И в горницу вошла Нува.

Она несла большое блюдо с пирогами. Её чёрная кожа блестела в свете и белый платок ярко контрастировал с лицом.

Алексей замер. Нога его так и осталась висеть в воздухе. Он на глазах побледнел, а глаза широко округлились.

Блюдо звякнуло, когда Нува поставила его на стол, но Шуйский даже не вздрогнул. Он смотрел на неё, как на привидение, при этом дрожащей рукой он начал креститься.

— ЧТО С НЕЙ⁈ — выдохнул он почти шёпотом, пятясь назад и натыкаясь спиной на Григория. — Она… она проклята? Демон? Господи помилуй… Господи помилуй… Свят. Свят. Она ж горелая вся!

Нува лишь фыркнула и, стрельнув в гостя насмешливым взглядом, покачивая бёдрами пошла обратно на кухню.

А мы с Алёной не выдержали. Сначала хихикнула она, а потом и я рассмеялся в голос.

— Садись, Алексей, не бойся, — сказал я, усаживая всё ещё ошарашенного гостя за стол. — Не слуга лукавого она и не проклята, и уж тем более не горелая.

— А какая⁈ — всё ещё косился он на дверь кухни. — Черная же, как сапог!

— Она из дальних стран, — объяснил я, наливая ему сбитня. — Из земель южных. Там люди от рождения кожей темны. И земля та Африкой называется.

— Аф-ри-ка… — повторил он по слогам, словно пробуя слово на вкус. — Это где «арапы» живут? Слыхал я байки… Но думал врут купцы.

— Не врут, — подтвердил я. — Я её из плена татарского спас. Она христианство приняла, крестил её игумен Варлаам. Так что можешь не переживать и спокойно кушать пироги, что она приготовила.

Алексей с опаской посмотрел на еду, потом на меня, потом снова перекрестился, но голод брал своё, да и запах стоял аппетитный, и он осторожно взял кусок.

— Ну, Дмитрий… — откусывая выдохнул он. — Ну, удивил. Никогда бы не подумал, что встречу таких людей во плоти. У батюшки в Москве всякого люда полно, и фряги, и татары, и немцы, но чтоб такое…

Еда и тепло быстро сделали своё дело. Напряжение спало. Алексей ел с аппетитом, нахваливая стряпню (к которой, к слову, приложила руку та самая «демоница»), и рассказывал последние московские сплетни.

Я заметил, что, несмотря на браваду и весёлость, глаза у него были уставшие, а движения замедленные. И вскоре он чуть ли не клевал носом.

— Вижу, глаза у тебя слипаются, гость дорогой, — поднимаясь сказал я. — Негоже себя мучить. Разговоры никуда не убегут, а сон лучшее лекарство. Пойдём, провожу тебя в покои.

— Да… пожалуй, — согласился Алексей, выбираясь из-за стола. — Что-то разморило меня знатно. Твой сбитень, Дмитрий, покрепче вина будет.