Не могли существенно обогатить читающую публику и несколько отрывков из "Антигоны" и "Эдипа в Колоне", которые перевел прозой П. Львов[678], и из "Царя Эдипа", переведенные тоже прозой Я. А. Галинковским для его многочастного "Корифея"[679]. Правда, вступительный монолог Эдипа и ответ жреца были переведены здесь шестистопным ямбом без рифм[680], представляя собой первый опыт передачи на русский язык греческого триметра, но сам переводчик признавал, что "в стихах ослаблен подлинник", и скромно назвал свой труд не более, чем "подражанием" Софоклу. Наконец, отрывки из "Аякса", "Трахинянок", "Царя Эдипа", "Эдипа в Колоне" и "Электры" в прозаическом переводе П. Соколова были помещены в уже упоминавшемся издании "Ликея".

К началу XIX в. относится еще один любопытный документ из истории освоения Софокла в России. В вышедших в 1811 г. "Цветах русской поэзии" известного профессора Царскосельского лицея Н. Кошанского наряду с греческими текстами и русскими переводами Биона и Мосха читателю был представлен "Отрывок Клитемнестры, Софокловой трагедии, найденный и в первый раз на греческом изданный Хр. Фр. Маттеем". Источником для перевода нескольких сотен стихов, никакого отношения к Софоклу не имеющих, послужил опубликованный Маттеи в 1805 г. текст из аугсбургской рукописи XVI в., по неведомой причине принятый им за трагедию Софокла[681]. Нас интересует здесь, однако, не сам факт этой вольной или невольной мистификации, а средства, которыми греческий текст был переведен на русский язык: для речевых партий Кошанский, как и пять лет спустя Аксаков, использовал александрийский стих, а две пары строф в хоре "жителей миценских" перевел рифмованными стихами (первую пару — четырехстопными ямбами, вторую — преимущественно такими же хореями); между строфами была соблюдена симметрия, включая сюда и эфимнии, выдержанные в двустопных усеченных дактилях. Этот прием в передаче хоровых партий объективно оказался прецедентом для многих последующих переводчиков Софокла, даже если они и не были осведомлены о подложной "Клитеместре".

Первого полного Софокла русский читатель получил благодаря труду И. И. Мартынова, выпустившего с 1823 по 1825 г. все семь трагедий отдельными книжками. Мартынов переводил с древнегреческого (все трагедии вышли даже с параллельным греческим текстом) и снабдил каждую трагедию примечаниями, объясняющими отчасти ход действия в ней, отчасти — его перевод. В хоровых партиях были выделены составляющие их структурные элементы — строфы, антистрофы, эподы, но получить представление об их ритмическом своеобразии в отличие от разговорных партий было нельзя, так как перевод был выполнен прозой. Впрочем, в это же время появился и первый в России достаточно крупный образец стихотворного перевода Софокла.

В вышедшие в 1825 г. "Подражания и переводы из греческих и латинских стихотворцев" А. Ф. Мерзлякова с обширным введением "О начале и духе древней трагедии..." вошел ряд сцен из трех греческих трагиков, в том числе большие отрывки из "Эдипа в Колоне" (со ст. 1447 до конца трагедии) и "Антигоны" (ее спор с Креонтом и выход Исмены, 2-й стасим, сцена Креонта с Гемоном и следующий за тем 3-й стасим, наконец заключительный эпизод, начиная со ст. 1155). Речевые партии Мерзляков переводил традиционным для русской трагедии александрийским стихом с чередованием мужских и женских рифм. Например:

Надменность не для тех, которых рок — служенье.

В передаче хоровых партий Мерзляков был не слишком последователен. Иногда он пользовался рифмами на протяжении всего стасима, иногда вкраплял их только кое-где, иногда и вовсе обходился без них. Само собой разумеется, что в переводе использовались традиционные размеры — чаще всего четырехстопные хореи или ямбы с анакрузой, но попадались и дактили — чистые двустопные или же в комбинации с хореями. Мерзляков также не ставил перед собой задачи хотя бы приблизительно передать количество и симметрию хоровых строф.

Было бы, конечно, преувеличением назвать перевод Мерзлякова точным. Если довод Креонта против выдачи Антигоны замуж за Гемона ("Для посева есть и другие пашни"), до сих пор шокирующий читателей своей откровенностью, был вовсе неприемлем для аудитории Мерзлякова, то все же его перевод ("Рассудок над страстьми быть должен властелин. Ему невеста есть") нельзя назвать даже пересказом оригинала. Есть и другие примеры достаточно вольного обращения с текстом Софокла: опускаются отдельные реплики Корифея, в том числе — анапестическая прокеригма перед выходом Гомона. Напротив, перед обращением Креонта к Исмене в его уста вложены 11 стихов о тягости царской власти,) отсутствующие в оригинале и представляющие собой достаточно вольный пересказ рассуждений того же персонажа в "Царе Эдипе". В остальном перевод А. Мерзлякова несомненно соответствовал тогдашним представлениям об этом виде искусства и отличался к тому же достаточным уровнем поэтического мастерства.

Следующее обращение к Софоклу в России происходит 20 лет спустя после Мерзлякова. В "Библиотеке для чтения" за 1846 г. (т. 77, Э 8) в отделе "Русская словесность" (1) появляется перевод "Антигоны", выполненный 23-летним Ап. Григорьевым, который, по его словам, старался строго, почти буквально держаться подлинника. В этом, надо оказать, он вполне преуспел — однако с большим ущербом для стихотворного размера и русского языка вообще. Что касается размера, то здесь без всякой последовательности пятистопные ямбы были перемешаны с шестистопными, а то и с семистопными. Как, например, можно было втиснуть в трагическую речь такой стих:

Или считать написанными по-русски такие обороты:

Хоры Григорьев перевел свободным стихом с весьма отдаленным соответствием парных строф, притом что буквализм в переводе делал и эти части трагедии трудно читаемыми, Остается только гадать, каким образом безымянный рецензент, откликнувшийся в том же году на перевод Григорьева, сумел найти в нем "отчасти довольно удачный опыт", "несмотря на нестройность, шероховатость и часто совершенное отсутствие стихов"[683].

Интерес к фиванским трагедиям Софокла снова пробуждается в самом начале 50-х годов. "Царя Эдипа" и "Антигону" переводит С. Шестаков[684], "Антигону" и "Эдипа в Колоне" — В. Водовозов[685]. Значение этих работ и для непосредственного восприятия Софокла русским читателем и для дальнейшей судьбы русских переводов Софокла совершенно несоизмеримо.

Переводы С. Шестакова надо признать достаточно беспомощными. Читая их, то и цело наталкиваешься на корявые обороты, смысл которых становится понятным только при обращении к оригиналу[686]. В переводе "Царя Эдипа" нет никакого членения трагедии; в "Антигоне" введены термины пролог, парод, эпизоды, стасимы, но строфические соответствия в хорах никак не выдержаны; следующие за хором анапестические прокеригмы, хотя и переведены (как раз сравнительно удачно) размером оригинала, но от партий хора никак не отделены. Принципиальное значение имело употребление для передачи речевых партий белого стиха — пятистопного ямба с чередующимися мужскими и женскими окончаниями.