Пыль в луче керосинового фонаря замерла, словно её подвесили на невидимые нити. Горн давно потух, лишь угли, точно тлеющие рубины, хранили в себе угасающее тепло. Тишина стояла такая, что слышалось шипение фитиля в фонаре.

Я стоял перед Феликсом. Каркас высился в полумраке, скелет из арматурин и шарниров, в ключевых суставах уже были заложены комки податливой синей глины. Гришка, Митька, Женька и Сиплый отступили к стенам, образовав немой полукруг. В своих свежих кожаных фартуках они выглядели, словно ритуальная стража перед неведомым обрядом. Они даже старались дышать еле слышно.

«Вот ведь, Хромой», — пронеслось в голове, внезапно и не к месту. — «А при первом-то общении выглядел более… вменяемым, что ли. Не волчара, а просто хромой мужик с тёмным прошлым».

Мысль вертелась навязчиво, пытаясь отвлечь от главного. Я отогнал её.

— Не дрейфить, — сказал я вслух, и голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. Не Гришке, который стоял ближе всех, с каменным лицом, а скорее себе. — И не таких обламывали. Да и с таковыми нам не по пути совсем. Отвлёк, зараза, от дела.

Не было ни страха, ни сомнений, лишь холодная, выверенная до деталей схема действий. Всё готово: каркас, сочленения, материал. Дело за главным: не приказать, не ударить волевым кулаком по безвольной материи. Оживить. Как с той глиной у Колчина. Как с упрямой лебёдкой Новикова. Инженерия духа, блин. Пора показывать мастер-класс.

Я снял свои грубые рабочие перчатки и швырнул их на верстак. Приложил руки к холодной металлической «грудной клетке» голема. Металл отдавал холодом, а под ним, в суставах, глина была чуть теплее, живая, дышащая влагой.

Пора.

Вдох. Выдох. Отсекаю шум: собственное сердцебиение, назойливое потрескивание угля в горне, сдавленный кашель Сиплого где-то сзади. Сосредоточился на точке контакта. Главное не торопиться. Мысленно прорисовываю не команды, а самую суть: «Служба. Защита. Движение. Быть опорой, а не грудой железа.»

Сначала ничего особенного не происходило. Только холод металла под ладонями и собственное упрямое ожидание, тупым гвоздём впившееся в затылок. «Ну же», — подначивал я себя мысленно. — «Неужели всё это — кузница, глина, угрозы Хромого, просто чтобы вот так вот тупо стоять и пялиться на кучу железа?»

И тогда не внутри меня, а снаружи, из самого воздуха вокруг каркаса родился звук. Низкочастотный, едва уловимый гул, будто где-то далеко проехала тяжелая телега по мостовой с пустыми бочкам. Мелкие железки на верстаке, обрезки проволоки, шайбы, пара гаек, задрожали и зазвенели, словно их тронули невидимой дрожащей рукой.

Я почувствовал, как глина в суставах Феликса ожила. Не просто подчинилась импульсу, а отозвалась. Она тронулась под пальцами, не сдвигаясь с места, будто её структура изменилась. Матовое, глухое свечение, скорее угадываемое, чем видимое, поползло по синим вкраплениям, как тусклый иней на внутренней стороне стекла. По каркасу пробежала вибрация, мелкая, как лихорадочная дрожь.

И тут же я заметил странность. Раньше я буквально видел, как магия, моя энергия, растекается по объекту ровным слоем, как масло по воде. Сейчас же… Сейчас она шла робко, прерывисто. До «головы», до «туловища» дотянулась легко. А вот до кончиков «пальцев» на правой руке, до сустава левой «стопы» будто спотыкалась, терялась, не доходила. Словно в проволоке были разрывы, о которых я не знал.

Правый кулак голема, состоявший из сплетения тонкой арматуры и мелких шарниров, облепленных глиной, дрогнул. Не сжался, а наоборот. С видимым, почти физически ощутимым усилием, с тихим скрипом непрочной механики, металлические «пальцы» начали распрямляться. На сантиметр. На два.

В груди что-то екнуло, это был короткий, яркий всплеск подлинного триумфа. Получается. Не фокус, не игры. Торжество магической инженерии: порядок из хаоса.

Краем глаза я уловил реакцию команды. Гришка замер, превратившись в каменное изваяние, только глаза сузились до щёлочек. Женька, не выдержав, сделал непроизвольный шаг вперёд, будто тянулся к чему-то невероятному. Митька затаил дыхание так, что у него даже скулы выступили. Сиплый прошипел что-то нечленораздельное, похожее на «чёрт…», и в этом одном слове было всё: страх, благоговение и дикий, первобытный восторг.

А потом этот хрупкий, сияющий миг лопнул.

Мой триумф длился ровно три секунды. Потом в дело вступила физика, но не та, что написана в учебниках, а своя, особая, подлая и безжалостная.

Внутренний резервуар, который я так бережно медленно пополнял последние дни, опустел. И не постепенно, а мгновенно, словно кто-то выбил пробку в самой глубине моей души. Боли не было в привычном понимании. Появилась пустота — тупая, сосущая где-то за грудиной, в солнечном сплетении. Голова закружилась, мир накренился. Я инстинктивно впился пальцами в холодный угол верстака, чтобы не рухнуть, и почувствовал на губах солоноватый привкус крови, сам не заметил, как прокусил щеку.

«Слабак!» — прошипел внутренний голос, полный презрения. — «Не рассчитал нагрузку. Опять».

Но сдаваться было нельзя. Не сейчас, не перед ними. Я стиснул зубы, глотая тошноту, и впихнул в эту ненасытную пустоту остатки воли, выжимая себя как лимон.

— ВСТАНЬ!!! — мысль-клин, мысль-приказ, уже не просьба и не договор, а отчаянная попытка силой заткнуть дыру в тонущей лодке.

Феликс дернулся всем телом, резко, некрасиво, как марионетка, которую дёрнули за все нитки разом. Левая «нога», неуклюжая конструкция из труб и проволоки, оторвалась от каменного пола на несколько сантиметров, не больше, и застыла в этом неестественном, пародийном подъеме.

И тогда по глине, этой идеальной, отзывчивой синей глине, пошли трещины. Не микроскопические, а глубокие, распространявшиеся с отчетливым шелестящим звуком, что добавляло жути. Они расползались от суставов, как паутина безумия, иссушая и уродуя материал. Синее свечение погасло, сменившись тусклым, землистым цветом распада.

Каркас закачался, медленно, но неумолимо. Он потерял ту хрупкую внутреннюю гармонию, которую я на секунду ему подарил. Равновесие было не просто нарушено, его буквально стёрли с лица земли.

Падение казалось бесконечно долгим. Феликс не рухнул, он осел, и сложился, как подкошенный. Левый бок ушёл первым, с глухим звоном металла о камень. Следом раздалась целая какофония: лязг ломающихся проволочных ребер, звон отлетающих гаек и болтов, скрежет по полу и, наконец, финальный, утробный грохот всего исполина, от которого осыпалась сажа в трубе.

Эхо этого краха долго катилось под сводами кузницы, постепенно растворяясь в воцарившейся тишине. Тишине, которая для меня сейчас была громче любого грохота.

Над местом падения взметнулось и, зло клубясь, повисло в луче фонаря большое облако пыли. В нём кружились микроскопические частички глины и ржавчины. А внутри этого облака лежала груда. Уже не голем, не прототип, а просто груда искорёженного каркаса и потрескавшейся, мёртвой глины.

Всё. Финита ля комедия. Конец эксперимента.

Я отвел взгляд от груды металлолома и медленно, преодолевая свинцовую тяжесть в шее, посмотрел на ребят.

Картина была как с полотна какого-нибудь жанрового художника — «Разочарование изобретателей». Только без излишнего пафоса.

Гришка стоял неподвижно. Его лицо, обычно выразительное, сейчас стало гладким, как поверхность воды перед бурей. Но вот в глазах. В глазах буря бушевала вовсю. Он смотрел не на поверженного Феликса, он смотрел на меня. Его взгляд был живым щупом, пытающимся за долю секунды просканировать: сломлен ли я, паникую ли, или ещё что-то осталось в запасе. Кулаки его были сжаты так, что на смуглых костяшках пальцев проступила мертвенная белизна.

Женька выдохнул. Воздух вышел из него, а вместе с воздухом, казалось, ушла и вся его напускная уверенность. Он обмяк, плечи съехали вперёд.

— Всё… — прохрипел он глухо. — Всё к чертям собачьим.

Общая атмосфера в кузнице изменилась кардинально. Ещё минуту назад здесь витал дух ожидания, почти что священного трепета перед таинством созидания. Теперь же тут пахло пепелищем разочарования. Их «чудо», их первый большой совместный проект, их гордость лежала разбитой вдребезги и от него остался только звон в ушах да едкая пыль в горле. Восторг умер, не успев толком родиться. И виноват в этом был я, слишком много и слишком рано я на себя взял.