Утро в кузнице началось не с грохота железа, а с почтительной тишины. Гришка с Митькой, Женьком и Сиплым стояли передо мной, и в их глазах читалась уже не прежняя лихая удаль, а сосредоточенная серьезность. Они застыли в ожидании очередного задания

— Лавка на Овражной, — сказал я, протягивая Гришке смятую бумагу. — Хозяина зовут Степан. Сломался механический запирающий засов на амбаре и оторвало дверную ручку. Не сложно. Но…

— Но правила помним, — твердо отчеканил Гришка, принимая бумагу. — Не уверен — отложи и спроси. Ну и честность перед заказчиком.

Я кивнул. Они двинулись к выходу, и я видел, как их спины выпрямились от распирающей их гордости. Это был не поход на разборку, а выход на задание. И шли они уже не как шпана, а как ремонтная бригада.

Они вернулись через три часа. Я в это время подгонял новую ось для точильного станка, но всё моё внимание было приковано к дверям. Вошли они не с победными возгласами, а молча, но по их осанке, по скрытому блеску в глазах я всё понял.

Гришка положил на верстак несколько монет.

— Сделали, — коротко доложил он. — Ручку поставили новую, смазали там всё. Засов… там его погнуло. Выправили, подшайбили. Двигается как по маслу. Заодно и в повозке у него колеса смазали, всё одно испачкались.

— А что лавочник? — спросил я, поднимая бровь.

Женька фыркнул.

— Да ворчал сначала, думал, что облажаемся. А когда увидел, что всё работает, даже расстроился немного, видимо, что поругаться не пришлось. Заплатил, правда, скуповато.

Но в его голосе не было обиды. Была гордость. Они не сорвали сроки, не сломали ничего, и не опозорились. Для них это был главный выигрыш.

Я взял с верстака монеты. Они были засаленные, ещё тёплые. Я пересчитал и протянул обратно Гришке.

— Заработали — получайте.

Он смотрел на меня, не понимая.

— Это… это же общие деньги. На инструмент, на материалы…

— Инструмент и материалы — это моя забота, — перебил я. — А это ваша первая, честно заработанная, а не сбитая с кого-то, плата. Потратьте на себя. На еду, на новые портки, на что хотите. Вы это заслужили.

Они переглядывались, не решаясь взять. Для них, живших по уличным понятиям, где всё колхозное, значит всё моё, это было новым, странным правилом. С личной собственностью и платой за труд.

Наконец, Гришка, сжав губы, взял монеты. Он не стал их делить на глазах у всех, просто сунул в карман. Но по тому, как он это сделал, было ясно, что он разделит их честно. По-братски.

— Спасибо, Алексей, — хрипло сказал он. И в его голосе прозвучало нечто большее, чем благодарность за деньги. Это было признание новых правил жизни. Признание того, что они больше не просто «пацаны с переулка», а люди, чей труд имеет цену.

Они вышли из кузницы, и их тихий, сдержанный разговор за дверью был полон небывалого для них достоинства. Я остался один, глядя на искрящуюся закалённой сталью новую ось. Что ж, первые живые ростки прорвались сквозь асфальт уличных законов.

После смены, когда цех уже затихал, наполняясь вечерними тенями и эхом шагов уходящих рабочих, ко мне подкрался Петька. Он сделал это так неслышно, но я заметил его краем глаза лишь когда тот был совсем рядом. Лицо его пылало румянцем смущения, а в глазах прыгали зайчики какого-то виноватого восторга.

— Алексей Митрофаныч… — он прошептал, озираясь, словно собирался предложить мне ограбить кассу. Правда, из засаленной спецовки он извлёк не оружие, а аккуратно сложенный, пожелтевший лист бумаги. — Не пойму я эту штуковину… Федот Игнатьич поручил разобраться, а я… я боюсь…

Он развернул лист передо мной. Это был явно старый чертёж какого-то сложного кулачково-храпового механизма, вероятно, от старого станка. Линии были тонкими, штриховка сложной, а пояснительные надписи сделаны замысловатым каллиграфическим почерком. Для неподготовленного взгляда это была китайская грамота. Петька смотрел на неё с благоговейным ужасом.

Я смахнул с верстака металлическую стружку, нашёл обрывок чистой упаковочной бумаги и короткий измученный творческими страданиями карандаш. Усталость после рабочего дня как рукой сняло.

— Садись, — кивнул я. — Смотри сюда. Забудь про все эти завитушки. Вся механика — это всего-навсего палка, рычаг и колёсико.

Огрызок карандаша заскрипел по шершавой бумаге. Я не стал копировать чертёж. Я нарисовал его душу. Два круга — кулачки. Простая зубчатая рейка — храповик. Стрелочки — направления движения. За десять минут я создал примитивную, абсолютно понятную схему, объясняющую принцип: как вращение одного вала через профиль кулачка преобразуется в возвратно-поступательное движение с фиксацией.

— Видишь? — водил я закопчённым пальцем по линиям. — Этот выступ тут нажимает… эта шестерёнка проворачивается только в одну сторону… а пружина тут возвращает всё на место. Никакой магии. Сплошная физика.

Петька сидел, едва дыша. Его взгляд метался между сложным архивным чертежом и моей простой схемой. Я видел, как в его голове щёлкают шестерёнки, как разрозненные знания складываются в единую, понятную картину. И вдруг его лицо озарилось.

— Так вот как оно работает! — выдохнул он, и его голос прозвучал неожиданно громко в тишине пустого цеха. — Так всё же просто! Я… я думал, там такие тайны… а это просто! — Он посмотрел на меня, и в его взгляде было то самое благоговение, которое возникает не перед силой, а перед знанием, способным упростить любую сложность.

Он схватил мой простой чертёж, словно это была священная реликвия, бережно сложил его и спрятал в нагрудный карман.

— Спасибо, Алексей Митрофаныч! Огромное спасибо! Теперь я всё понял!

Петька пулей вылетел из цеха, чтобы засесть за перерисовку и изучение того самого сложного механизма, который уже не казался ему неведомым чудищем.

Я посмотрел ему вслед, вытирая грязные пальцы о тряпку. Усталость вернулась, но тотчас ей на смену пришло глубокое удовлетворение. Я не починил станок, зато исправил чей-то сломанный интерес. А из этого парня в дальнейшем мог получиться неплохой инженер, а значит ещё одни руки, и самое главное, голова, которую можно обучить и на которую, возможно, положиться в будущем.

В кузницу на этот раз вошёл не нищий сосед и не старик с котелком. Вошёл Клиент, именно так, с большой буквы. Его значимость ощущалась сразу, причём не столько по дорогому, но практичному сюртуку и щегольским сапогам, сколько по волне уверенности в себе, что буквально всколыхнула запылённый воздух мастерской. За ним двое рабочих вкатили на крепкой тележке небольшой, но сложный на вид механический пресс для упаковки товара. Он был испачкан мукой и какими-то пряностями, а один из его рычагов свисал неестественным образом.

— Слышал от знакомых, тут парень руки золотые имеет, — заявил наш важный гость, окидывая кузницу оценивающим, но не презрительным взглядом. Его глаза, маленькие и острые, как у куницы, на мгновение остановились на мне, затем перескочили к Гришке с ребятами, замершим в почтительном столбняке, и снова вернулись ко мне. — Сможешь оживить агрегат? Зови меня просто Карпович, так все здесь зовут. У меня на Житном рынке лавка.

Я подошёл к прессу, отстранив нахлынувшие мысли о том, что это мой первый экзамен перед настоящим миром купечества. Включился инженер. Я провернул ручной привод, прислушался не к скрипу, а к его тембру. Положил ладонь на корпус, ощущая вибрации. Потом взял монтировку и проверил люфты в узлах. Диагноз сложился сам собой в голове.

— Ведущая ось погнута, — отчеканил я, не глядя на Карповича. — Шестерня храпового механизма сточила зубья. Подшипники изношены. И, — я указал на провисающий рычаг, — треснула тяга.

Я поднял на него взгляд.

— Сделаю. Материалы у меня есть, но на ремонт не меньше недели.

Я назвал цену. Она была в пять раз выше того, что мы взяли за все предыдущие заказы вместе взятые. Гришка за моей спиной аж тихонько присвистнул. Карпович, не моргнув глазом, медленно кивнул.