— Упрямство — это не порок, если знать, с какой стороны подойти, — заметил я, перепрыгивая через развалившуюся тачку. — У каждого человека есть свои рычаги. Нужно только найти, за что ухватиться.

Гришка фыркнул, но не стал спорить. Мы свернули в очередной переулок, уже совсем тёмный, где с одной стороны тянулся глухой забор, а с другой низкие, почти без окон, мастерские. Воздух здесь пах по-другому — влажной глиной, древесным дымом и чем-то едким, вероятно, глазурью.

— Вон там, — Гришка указал на приземистое, закопчённое здание в конце улицы, из трубы которого валил густой дым. — Готовь свои рычаги, технарь. Старик Колчин твой новый экзамен.

Я лишь улыбнулся и размял пальцы рук до характерного хруста. Экзамены я всегда сдавал на отлично. Этот тоже не будет исключением.

После механического цеха гончарная слободка встретила нас как другой мир. Воздух здесь был густым и влажным, пропахшим сырой землей, обожжённой глиной и древесным дымом. Под ногами хрустели осколки керамики, выброшенные за ненадобностью — горлышки от разбитых или бракованных кувшинов, донышки мисок, покрытые потрескавшейся глазурью, весь этот ненужный хлам местами придавал разбитой дороге хоть какую-то прочность. Вдоль заборов громоздились груды битого кирпича и щебня, а из-за покосившихся ворот доносились звуки работы: стук молотка, скрип дерева и изредка — отборный мат, как катализатор успеха нового эксперимента.

Гришка, шедший впереди, ловко обходил самые грязные участки, и его поношенные штиблеты всегда уверенно находили твёрдую землю.

— Колчин тут как своего рода патриарх, — бросил он через плечо, понизив голос. — Все его знают, все его боятся. Говорят, лет двадцать назад он одного заезжего купца чуть ли не скалкой по башке отделал, когда тот начал торговаться слишком нагло.

Я кивал, внимательно оглядываясь. Это место было настоящим царством ремесла, нетронутым фабричной стандартизацией. Каждая мастерская была уникальна, со своим характером, угадывающимся в разбросанных инструментах и незаконченных изделиях.

— А глина у него и правда хорошая? — уточнил я.

— Лучшей в округе слывёт, — подтвердил Гришка. — Но он её зря не отдает. Только под заказ или в обмен на услугу. Вот этот его пресс… он с ним уже месяц бьётся. Механики городские разводили руками одни, другие денег с него хотят немерено. Вот он и сидит на своём золоте, как дракон.

Мы свернули в тупиковый проулок, где запах глины и дыма стал почти удушающим. В конце него стояла низкая, почерневшая от копоти мастерская с покатой, почти до земли, крышей. Дверь была распахнута, и из неё лился скудный свет и доносились те самые отборные ругательства, о которых предупреждал Гришка.

— Ну, профессор, держись, — сказал мне Гришка, остановился и жестом указал на открытую дверь. — Твой выход. Я тут подожду. Если что, кричи — вломлюсь, вытащу. Надеюсь.

Я усмехнулся. Силовое решение здесь не сработало бы, нужно было говорить на языке старика. А он, судя по «живому» описанию Григория, понимал только действительных мастеров.

Мастерская была настоящим средоточием хаоса. Воздух стоял густой, наполненный мельчайшей взвесью обожжённой глины, от которой першило в горле. Повсюду на полках, на полу, на верстаках, громоздились глиняные творения на разных стадиях готовности — от бесформенных комьев до почти готовых кувшинов. В углу тлела печь, от которой тянуло сухим жаром.

И в центре этого царства материи стоял его владыка — дед Колчин. Лет шестидесяти, седые волосы стояли дыбом, словно он только что хватался за них в ярости. Весь он, от засаленного фартука до сапог, был покрыт серо-бурой глиной, местами засохшей комьями. Он не просто пинал пресс, а изливал на железного слугу всю свою накопленную злость.

Я сделал шаг вперёд, входя в полосу света, падающего из двери.

— Дедушка Колчин? — окликнул его я, останавливаясь в нескольких шагах, чтобы не спровоцировать его своим внезапным появлением.

Старик резко обернулся. Его лицо, испещрённое морщинами и покрытое сероватой глиняной пылью, выражало истинное, ничем не разбавленное бешенство. Потом его взгляд скользнул мимо меня в сторону двери.

— Опять ты, шпана? — прорычал он, узнав Гришку, маячившего у входа. — Говорил же, не мешай работать! Убирайся, пока по рогам не получил!

Затем его взгляд скользнул по мне, но не задержался. Я был для него просто ещё одним мальчишкой.

Но это должно было измениться. Прямо сейчас.

— Дедушка Колчин, мы по делу! — сказал я уверенно, сделав ещё один шаг вперёд, но оставаясь на почтительной дистанции, Гришка тоже подошёл чуть поближе.

Старик наконец прекратил избиение механизма и медленно, с хрустом в шее, повернулся к нам. Его глаза, светло-серые, почти прозрачные на фоне запачканного лица, были удивительно живыми и острыми. Они просверлили Гришку, а затем остановились на мне. Взгляд был тяжёлым, оценивающим и полным глубочайшего скепсиса.

— По делу? — он хрипло рассмеялся, и смех его был похож на скрежет камня по камню. — У тебя, щенок, какое может быть дело до меня? Опять кирпичи из-под забора тырить? — это он говорил Гришке, но смотрел на меня, будто я был заказчиком этой провальной авантюры.

Я понимал, что стандартные подходы, такие как вежливость, уговоры, здесь не сработают. Этот человек жил в мире фактов и силы, будь то сила мускулов или сила мастерства. Нужно было говорить на его языке.

Я сделал ещё шаг вперёд, наступая на рассыпанную по полу засохшую глину. Мой взгляд скользнул по прессу, массивному, старому, с рычажным приводом и сложной системой шестерен. Проблема была налицо, вернее, на слух — при последнем пинке старик задел рычаг, и он с сухим, болезненным щелчком прокрутился вхолостую.

— Ваш пресс сломан, — сказал я просто, без предисловий. — И вы не можете его починить.

В мастерской наступила тишина, столь же густая, как и глиняная взвесь в воздухе. Гришка замер чуть позади меня и насторожился. Старик Колчин перестал дышать. Его брови медленно поползли вверх, а в глазах застыло нечто среднее между изумлением и яростью от подобной наглости.

— Он у меня, бестолковое ты чадо, уже месяц как сломан! — прошипел он, и его пальцы, испачканные глиной, сжались в кулаки. — И я об этом знаю без твоих никчёмных подсказок! Ты к чему это сказал? Показать, какой ты умный?

Я невозмутимо покачал головой, не отводя твёрдого взгляда.

— Нет. Я к тому, что могу его починить. Сегодня. И совершенно бесплатно. Ну почти.

Глаза старика сузились до щелочек. В них загорелся опасный, хищный огонёк. Он отступил на шаг, скрестил руки на груди и с ног до головы окинул меня новым, более пристальным и придирчивым взглядом. В этом взгляде было уже меньше злости и больше холодного, ремесленного интереса.

— Ты… ты кто вообще такой? — его голос потерял истошные нотки и стал низким, ворчливым, но заинтересованным.

— Тот, кто чинит сломанные вещи, — ответил я. — И тому, кто даст мне нужную глину, я дарю одно починенное изделие на выбор. Ваш пресс, например, можно включить в счёт оплаты.

Я видел, как в его голове идут сложные вычисления. Недоверие боролось с отчаянием, а гордость с практической необходимостью. Он снова посмотрел на пресс, на его беспомощно откинутый рычаг, потом на мои руки — чистые, без видимых следов тяжёлого труда, но всё одно не мягкие барские.

— Глину… — протянул он наконец. — И какую тебе глину надобно, парень?

— Ту, что глубже обычной залегает, — сказал я, вспоминая строчки из книги. — Синеватую.

Его глаза округлились. На этот раз в них не было ни злости, ни расчёта, а только лишь чистое, неподдельное удивление. Он понял, что имеет дело не с наглым мальчишкой, а с кем-то, кто знает то, чего знать не должен.

Старик молча отошёл в сторону, открыв мне дорогу к прессу. Его молчание было красноречивее любых слов, в нём читалось: «Ну-ка, покажи, на что способен, умник».

Я подошёл к машине. Это был старый, но надёжный рычажный пресс. Сила передавалась через систему шестерён, которые должны были превращать движение рычага в мощное вертикальное давление. Сейчас эта система была мертва. Я положил ладонь на холодный металл станины, массивного основания пресса. Закрыл глаза на секунду, отсекая внешний мир: ворчание Колчина, тяжёлое дыхание Гришки, доносящийся с улицы шум других мастерских.