И как будто по сигналу, за дверью послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Эдик.

Мое сердце заколотилось. Это была не просто проверка. Это был визит с последующим разбором. Возможно, Раиса что-то сказала. Или Эдик решил, что моя вчерашняя стычка — идеальный повод для очередного унижения.

Дверь распахнулась без стука. Он стоял на пороге, заполняя собой весь дверной проём. Его лицо расплылось в самодовольной ухмылке.

— А, родственничек! — просипел он. — Слышал, тебя вчера отдубасили? Жаль, мало. Может, добавить?

Он сделал шаг внутрь. И в этот момент с полки над дверью позади него с грохотом упала тяжелая статуэтка, которую я специально поставил на самый край. От удара Эдик вздрогнул и обернулся.

— Что за…?

Он не успел договорить. Дверь за его спиной с громким щелчком захлопнулась. Он рванул ручку, но дверь не поддавалась. Я стоял неподвижно, пристально глядя на него. Я не прикасался ни к чему, это сработали солдатики. Один из них, забравшись в механизм засова, сдвинул его своим крошечным телом, используя его как рычаг.

— Ты что, колдун какой-то⁈ — в его голосе прозвучал уже не гнев, а паника. Он снова дёрнул дверь. Но безуспешно.

— Я просто человек, который устал от непрошеных гостей, — тихо сказал я. — И который научился защищать свое пространство.

Вдруг он вскрикнул и отшатнулся, потирая шею.

— Кто меня укусил⁈ Здесь кто-то есть⁈

Это сработал другой солдатик, успевший забраться на балку над дверью и метнувший в него заточенный кусочек металла.

Эдик метнулся в сторону, и тут же на него с полки с грохотом посыпались утварь да безделицы. Хаос был идеальным. Абсолютным. И он был порожден не мной, а моими безмолвными оловянными воинами.

— Выпусти меня! — закричал Эдик, и в его крике слышались уже истерические нотки. — Сию же минуту!

— Условие одно, Эдуард, — нарочито невозмутимо сказал я, всё так же не двигаясь. — Ты уходишь. И забываешь дорогу в мою комнату. Навсегда. В противном случае… — я сделал паузу, давая ему прочувствовать всю неестественность происходящего, — … неприятности будут уже не с дверью и не с моими вещами. Они будут с тобой лично, где бы ты ни был.

Троюродный братец смотрел на меня дикими глазами. Он не понимал, что происходит. Он видел только, что я стою посреди комнаты, а вокруг него сам по себе творится ад.

— Ладно! Ладно! Выпусти!

Я мысленно дал команду. Засов щёлкнул и освободил дверь. Эдик, не помня себя, выскочил в коридор и помчался прочь, не оглядываясь.

Я подошёл к двери и закрыл её уже вручную. Тишина снова воцарилась в комнате.

Я посмотрел на своих солдатиков. Они уже снова стояли в безупречном строю. Ничто не выдавало их недавней активности. Но я знал. Я чувствовал. Они эволюционировали. И наша связь стала ещё крепче.

Я взял со стола краюху хлеба, принесённую Таней, и отломил кусок. Хлеб был остывшим, но всё равно невероятно вкусным.

Игра началась. И я только что сделал свой очередной ход. Не силой кулаков, а силой разума и воли. И это лишь начало.

Пробуждение произошло не резким толчком, а плавно, словно всплытие со дна тёмного озера. Последние отголоски сна: спутанные образы падающих чернильниц, искажённое яростью лицо Эдика и холодящая душу тень Меньшикова — развеялись, уступив место утренней ясности.

Я лежал неподвижно, прислушиваясь. Но не к звукам дома, они-то были привычны и довольно предсказуемы: храп Кузьмы, отдающийся эхом по коридору, скрип половиц под ногами Раисы внизу. Нет, нет, я прислушивался к самому себе.

Моё тело было иным. Вчерашняя боль в ключице и мышцах отступила, превратившись в лёгкую тугую ломоту, как после долгой тренировки. Я сконцентрировался, послав тот самый диагностический импульс внутрь, к месту ушиба. Ощущения хоть и оставались смазанными, но я явственно почувствовал: трещина в ключице практически затянулась. Пусть и не до конца, но процесс шёл с неестественной, ошеломительной скоростью. Я был будто катализатором для самого себя, и это открытие бодрило сильнее крепкого кофе.

Я поднялся с кровати и подошёл к умывальнику, плеснул прохладной воды себе на лицо. Вода стекала по коже, смывая остатки сна, и я ловил свое отражение в старом дешёвом потрескавшемся зеркале. В глазах горел уже не огонь ярости, а холодный свет воли. Страх никуда не делся, ведь он был рациональным спутником любого разумного существа. Но он не правил мной, лишь немного подстёгивал.

На столе лежала книга «О свойствах материй и внушении воли». Я провёл пальцем по шершавому корешку. Теперь она становилась для меня картой событий и продвижения, и я уже начинал прокладывать с её помощью свои маршруты.

Я быстро оделся, каждое моё движение было тщательно выверено. Мозг, освобождённый от груза боли и неопределённости, работал с скоростью пулемёта, выстраивая план дальнейших действий.

Первый приоритет: переход в механический цех. Для меня это было не просто смена работы, но и доступ к технологиям, к инструментам, к знаниям. Как легальный плацдарм для моих экспериментов, где Борис Петрович выполнял роль ключа. Сегодня я должен пройти через Мальцева любой ценой.

Второй приоритет: моя собственная инфраструктура. Для этого мне нужна встреча с Гришкой. Глина — это плоть будущих големов, а лаборатория станет их колыбелью. Без этого все теории и знания ничего не стоят, их просто негде и не на чем будет отрабатывать.

Третий приоритет: безопасность. Надеюсь, Меньшиков усвоил урок. В противном случае я добавлю к своему перечню проблем ещё одну. И кто знает, куда приведут меня эти уличные разборки. Но с этим вопросом пока подождём, время покажет.

Я вышел из комнаты, щелкнув замком. Даже без обратной ментальной связи со своими оловянными воинами я был уверен, что в этот самый момент их коллективное сознание сомкнулось, охраняя моё убежище.

Контора Лаврентия Матвеевича Мальцева пахла дешёвым табаком, кофе и местечковыми барскими замашками. Я вошёл, закрыв за собой дверь, и занял позицию перед его столом, как солдат на плацу. Он не поднял глаз, делая вид, что с головой погружён в какие-то ведомости. Я не сомневался, что это был спектакль, рассчитанный на унижение. Только на меня это не действует.

Минуту-другую тишину в комнате нарушал лишь скрип его пера и тяжёлое, слегка хриплое дыхание. Ну ничего, я подожду, понависаю над душой. И вскоре моё «нависание» принесло свои плоды.

— Ну-с, Данилов, — наконец изрёк он, откладывая перо и смотря на меня поверх очков. Его взгляд был нарочито уставшим, словно он со вчерашнего дня здесь сидит. — Слышал, ты тут у Бориса Петровича на примете оказался. В механический цех ему, видишь ли, приглянулся.

— Да, Лаврентий Матвеевич. Начальник цеха Борис Петрович предложил перевестись. Считаю, что смогу принести больше пользы там.

— Пользы? — он фыркнул, и в этом коротком звуке прозвучала целая симфония презрения. — А кто, по-твоему, пользу-то здесь определяет? Ты? Борис Петрович? Польза — это когда уголь вовремя в топки закидывают, а не когда мальчишки с чертежами балуются! У меня и так народу в угольном дворе не хватает! Кадры, понимаешь ли, с неба не сыпятся!

Его голос становился громче, уже переходя на визг. Он встал, опёршись руками о стол, и наклонился ко мне, пытаясь подавить массой и положением. Но и я не из пластилина слеплен, что раздражало его ещё больше, чем если бы я раболепствовал. Вот только такой вариант не для меня.

— Ты думаешь, раз ты из барчуков, тебе всё позволено? Захотел — в уголь полез, захотел — в механику? Нет, голубчик! Порядок есть порядок! Твоё место — там, где я скажу! И пока я тут приказчик, ты будешь вкалывать на общих основаниях! Понял меня?

Я не отступил ни на шаг. Его дыхание, пахнущее луком и перегаром, било мне прямо в лицо. Внутри всё закипало, но я старательно гасил этот порыв внутри себя. Яркие эмоции сейчас были бы ему на руку. Главное оружие — невозмутимость.