Когда порядок был наведен, я окинул взглядом свою обитель. Чисто, но до тошноты уныло. Голые стены, простая кровать, грубый стол. Монашеская келья, и то уютнее. Ждать помощи от Гороховых в обустройстве быта было бы наивностью, граничащей с идиотизмом. Значит, всё в моих руках.

Мой взгляд упал на дверь в дальнем конце мансарды — ту самую, что вела в заброшенный чулан. Если уж в этом доме и были хоть какие-то сокровища, то только там, в царстве пыли и забвения.

Дверь открылась с неохотным скрипом, выдавшим свою давнюю заброшенность. Воздух внутри был густым, спёртым и пах стариной, сухим деревом и умершей от переедания молью. Лунный свет, с трудом пробивавшийся через запылённое слуховое окно, выхватывал из мрака груды хлама: сломанные стулья, свёртки пожелтевших обоев, какие-то ржавые железки, рваный зонт.

Я начал осматриваться, двигаясь осторожно, чтобы не поднять пыльный ураган. Большая часть вещей была безнадёжна. Но потом, в самом углу, я увидел его. Массивный, окованный почерневшими от времени железными полосами сундук. Он больше был похож на гробницу какого-нибудь забытого бога. Сверху на него были навалены мешки, судя по тяжести, с гравием или углём, а поперёк крышки лежала тяжёлая дубовая скамья.

Сердце забилось чаще. Не то чтобы я верил в сказки о сундуках с сокровищами, но… Жилка авантюризма, присущая любой технической интеллигенции, зашевелилась внутри. Что, если?

Попытка сдвинуть скамью вызвала громкий скрежет и приступ кашля у меня. Я замер, прислушиваясь. Ничего. Видимо, все уже спали. Осмотрев сундук, я понял, что полностью открыть его не смогу. Но… крышка была слегка перекошена, и с одного угла зияла щель, шириной может в несколько сантиметров.

Это был словно вызов. Я просунул руку в щель, по возможности расширив её, чувствуя, как шершавое дерево цепляется за рукав. Внутри было пусто и пыльно. Я водил пальцами по дну, и вдруг кончики пальцев наткнулись на что-то плоское и твёрдое, обёрнутое в грубую, полуистлевшую ткань.

В тот же миг на лестнице, ведущей на чердак, чётко и громко прозвучал скрип ступеньки.

Адреналин ударил в голову. Я дёрнул руку, едва не застряв, и, прижимая свою добычу к груди, пулей вылетел из чулана в свою комнату, бесшумно прикрыв за собой дверь. Я прислонился к ней спиной, затаив дыхание и слушая. Шаги прошли мимо. Пронесло.

Только теперь я разглядел свою добычу при свете керосиновой лампы. Это была книга. Небольшая, в твёрдом переплёте из потемневшей, потрескавшейся кожи. Тиснение на обложке почти стёрлось, я с трудом разобрал слова: «О СВОЙСТВАХ МАТЕРИЙ И ВНУШЕНИИ ВОЛИ».

Я осторожно открыл её. Страницы были жёлтыми, хрупкими, чернила местами выцвели, но текст вполне читаем. Я пробежал глазами по первым строкам. Это не были заклинания. Это была сухая теория, общие принципы. Рассуждения о том, как разные материалы такие как глина, металл, дерево проводят и удерживают «эфирный импульс», о резонансе между волей оператора и структурой материала.

Я откинулся на спинку стула, и по моей спине пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом мансарды. Это было оно. Конечно, это не инструкция «как сделать голема за три шага», а теоретический материал, ещё и написанный вычурным старинным языком, но это уже было хоть что-то.

«Значит, я не один», — пронеслось в голове. — «И раз подобное издали, значит магия и правда есть в этом мире. И раз кто-то уже думал об этом, то другой уже, возможно, и систематизировал».

Это полностью меняло всё. Значит мне следует не полагаться лишь на собственное наитие да интуицию, а стоит поискать более предметный учебник.

Я погасил лампу и лёг в постель, но сон не шёл. Перед глазами стояли формулы и схемы из книги, смешиваясь с планами мести Эдику и лицом насмешливого Аркадия Меньшикова. Но стоило мне снова мысленно вернуться в ту батальную сцену моего триумфа, как я провалился в глубокий сон без сновидений.

Ещё до первых петухов, когда серый жидкий свет только начал сочиться в небольшое окошко, я проснулся от внутреннего толчка, будто кто-то окликнул меня по имени. В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным, сытым храпом кучера где-то в другой комнате. Я, словно ночной воришка, бесшумно поднялся, чиркнул спичкой о коробок и осторожно зажёг фитиль керосиновой лампы. Оранжевый свет робко отвоевал у мрака пространство вокруг стола, лизнув корешок книги, той самой.

Рассвет застал меня за чтением. Я впитывал строки не глазами, а всем существом, словно жаждущий, нашедший в пустыне родник. Сухие, выцветшие чернила выводили слова и символы, которые оживали в сознании, складываясь в узор, поразительный своей простотой и сложностью одновременно.

«Эфирный импульс… не сила, но послание», — выцепил я фразу. И другую: «Воля, впечатанная в материю, обретает в ней подобие жизни».

Я оторвался от страницы, и взгляд мой упал на полку. Мои солдатики. Они стояли в безупречном строю, их крохотные оловянные лица были невозмутимы. Но в их молчаливой позе я теперь читал не просто послушание. Я читал осознанность. Они спасли мои скудные сбережения, пока меня не было. Не просто выполнили команду, а оценили угрозу, спланировали отступление, исполнили его и доложили мне. Это был не просто рефлекс. Видимо годы регулярного магического воздействия на них не прошли даром.

Я нашел в книге сравнение, которое перевернуло всё: «…как пчела, получившая единожды указ от матки, продолжает свой путь, так и материя, воспринявшая волю, хранит её в себе, покуда не разрушится форма…»

Так вот в чём дело! Я уже не дергал их за ниточки, как кукольник марионетки. Я когда-то, в детской простоте, вложил в них семя — базовые принципы, а за годы они проросли, развились, обросли сложными алгоритмами. Они были уже не марионетками. Они были моими ментальными двойниками, заточенными в оловянные оболочки. Моими первыми, неведомыми даже мне самому, практически разумными миниатюрными големами.

Я вновь погрузился в изучение монографии. Благодарю высшие силы за сей пыльный клад, волей слепого случая закатившийся в дядюшкино чердачное захолустье. Жгучее любопытство грызло меня: откуда у почтенных Гороховых эта ценная книга? Но спросить — себя выдать. Да и не вижу смысла: раз она валялась среди рухляди, значит им не ведома ни её ценность, а возможно и сам факт существования.

И так я увяз в лабиринтах этого трактата (да, не побоюсь сего слова), что едва не прозевал пробуждение остальных жильцов дома. Лишь скрип двери да смутный гул голосов внизу выдернули меня из сложных умозаключений. Словно грешник, застигнутый на месте преступления, я наскоро умылся ледяной водой, смывая с себя остатки ночных дум, и, на ходу застёгиваясь, ринулся вниз.

В столовой для прислуги уже собралась дворовая челядь, завтракали они до подъёма господ, к коим я, по странной прихоти судьбы, принадлежал лишь на бумаге. Эх, батюшка, слишком ты доверчив, слишком высоко ставишь своего непутёвого братца.

Воздух был густ от запахов свежего кваса и жареной картошки. За столом, под аккомпанемент звяканья ложек, разворачивалась привычная мизансцена: Кузьма, с лицом, навечно искажённым брезгливой усмешкой, терзал дядю Фёдора.

— Она, скотина, — вбивал он своё мнение, тыча в пространство заскорузлым пальцем, — силу чуёт! Кто покрепче, тот ей и хозяин. А ты с ней словно с благородной девицей нюни распускаешь, делать тебе больше нечего!

Фёдор, не поднимая глаз от миски, тихо, но твердо возразил:

— Всякая тварь ласку помнит. Доброе слово и кошке приятно.

Слова его потонули в общем гуле. Взгляд Кузьмы, блуждавший в поисках новой жертвы, наткнулся на меня. Вид мой, слегка отрешённый и задумчивый, видимо, резал ему глаз.

— А наш-то барин, — воскликнул он, и в голосе его зазвенел знакомый, ядовитый сарказм, — никак пригорюнился? Понимаю, труд-то простой, чёрный, не чета вашим бумагомараниям.

В другой раз я бы парировал его уколы, но сегодня ум мой был далеко — в дебрях теории, где эфирный импульс встречался с волей, а холодная материя обретала подобие жизни. Я уже видел, как сухие строки претворяются в дело, но для этого требовались время и кое-какие припасы. Потому, оторвавшись от своих мыслей, я, с ледяным спокойствием, повернулся к конюху: