— Ты мой тыл, — подумал я, обращаясь к этому тёмному квадрату. — Моя крепость из кирпича, железа и магии. Держись. Пока я иду вперёд, ты должна стоять. Нерушимо!

От окна уже веяло осенней прохладой. Завтра всё начнётся по-новому. Но уже сегодня, в этой тишине, с тяжёлым портфелем у изголовья, я был готов.

Утро выдалось таким, каким бывает только ранней осенью в средней полосе — ясным, прохладным и невероятно звонким. Воздух был прозрачным и лёгким, как тонкое стекло, вымытое ночным дождём, которого на самом деле не было. Он обжигал лёгкие при вдохе, отдаваясь на языке лёгкой горчинкой увядающих трав и сладковатым дымком из труб. Солнце, уже не летнее, а всё же деловито-поджарое, резало лучами под острым углом, выхватывая из тени каждый предмет с беспощадной чёткостью: резные наличники на деревянных домах, прожилки на первых жёлтых листьях, крошечные камушки между булыжниками мостовой.

Город просыпался, и звуки были не смазанным гулом, а отдельными, отчеканенными нотами. Где-то вдали, на окраине, звенел молот кузнеца, но не наш, другой. С колокольни Свято-Успенского собора плыл неторопливый колокольный перезвон, густой и медленный, как мёд. С реки доносился скрип уключин и перебранка лодочников. А потом, разрывая эту почти идиллию, прорезался протяжный, хриплый гудок паровоза с вокзала, голос новой эпохи, грубый и неумолимый.

Я шёл по этим звонким улицам. Новая форма, тёмно-зелёный мундир, сидела непривычно, чуть сковывая плечи, фуражка слегка давила на лоб. Кожаный портфель в правой руке оттягивал плечо, и с каждым шагом его содержимое слегка постукивало: циркуль о пенал, тетради о блокнот. Этот ритмичный, приглушённый стук был моим метрономом.

Я не стал идти самым коротким маршрутом, спешить было некуда. Я прошёл мимо знакомых, высоких, тёмно-красных ворот фабрики. Гудка ещё не было, но из-за стен уже доносился нарастающий гул пробуждающихся машин — ровный, мощный, как дыхание спящего исполина. Я не останавливался, лишь на секунду сбавил шаг, отдавая дань этому храму труда, который стал моей первой работой и первым прорывом.

Потом свернул, и передо мной открылся вид на Собачий переулок, такой сонный, пыльный, и пока ещё пустынный. Но на пороге нашей кузницы уже копошились фигурки. Гришка что-то показывал Митьке, тыча пальцем в лежащую на ящике доску. Женька с заспанным видом раскачивал молот, разминая плечо. Они не видели меня, зато я отчётливо видел их. Видел свой плацдарм, свою тыловую базу, уже живущую своей, отдельной жизнью. Я не стал никого окликать, просто твёрдо ступил на мостовую и пошёл дальше, оставив кузню за спиной.

Здание Императорского Тульского технического иснтитута возникло впереди не сразу. Сначала за деревьями Александровского сада показался казавшийся в тени тёмно-серым массив стены, сложенной из белого кирпича. Затем высокие, стрельчатые окна с мелкой расстекловкой, сверкающие в утреннем солнце, как ледяные кристаллы. Наконец, открылся весь фасад — солидный, тяжёлый, лишённый вычурных украшений, но оттого казавшийся ещё более внушительным. Это была не дворцовая архитектура, а архитектура крепости знаний. Мощные контрфорсы, широкие каменные ступени, ведущие к дубовым дверям под стрельчатой аркой портала. Над входом висел скромный, но отлитый из чугуна герб Российской Империи, а под ним — лаконичная надпись: «Основано в 1870 году».

Я остановился на противоположной стороне улицы, дав себе время эту крепость охватить взглядом. Здание не просто стояло, оно буквально владело пространством вокруг себя. Оно давило, но не страхом, а серьёзностью намерений. Каждый камень в его стене кричал о дисциплине, о логике, о тысячах тонн руды, переплавленных в формулы, о миллионах расчётов, застывших в этих прямых линиях.

От ворот сада и до самых ступеней бульвар кипел жизнью, резко контрастирующей с каменной невозмутимостью здания. Это был живой, гудящий рой. Сотни молодых людей в одинаковых тёмно-зелёных мундирах, словно выплеснутые из гигантского улья. Они толпились, смеялись, кричали, здоровались, хлопали друг друга по плечам. Звонкие, ещё не огрубевшие голоса, взрывы смеха, перебранка из-за какой-то мелочи, всё это сливалось в сплошной, возбуждённый гул. Воздух дрожал от этой молодой, нерастраченной энергии. Пахло новым сукном, кожей, дешёвым табаком, духами тех немногих девиц, что отважились прийти сюда, и ещё чем-то неуловимым — порохом юношеских амбиций.

Я не сразу двинулся с места. Просто стоял и смотрел, мысленно впитывая эту картину. Мозг автоматически раскладывал её на составляющие. Разная аудитория, разные социальные группы: вот кучка щёголей с идеальными проборами, думаю дети чиновников, там, у парапета, стоят более серьёзные, с потёртыми портфелями и умными лицами. Эти, вероятно, разночинцы, рвущиеся наверх; а вот группа крепких парней с руками, испачканными в чём-то тёмном, эти пришли явно с фабрик, практики. Спасибо Государю, берут сюда всех, кто докажет истинное рвение к знаниям, невзирая на сословие.

Вот такая вот мгновенная социометрия, проведённая за тридцать секунд.

И только после этого, отсеяв шум и сфокусировавшись на цели, я ступил на бульвар и начал двигаться к зданию. Не быстро, и не медленно. Я не стал пробиваться сквозь толпу, а выбрал траекторию, где поток был реже. Моё шествие по этому живому морю напоминало не вхождение в новую стихию, а внедрение. Я чувствовал себя не юнцом-первокурсником, а диверсантом, переодетым в форму противника. Спокоен. Собран. Взор не восторженный, а аналитический, выискивающий слабые точки, оценивающий ресурсы, сканирующий лица на предмет потенциальных угроз или союзников.

Чем ближе я подходил, тем больше нарастала монументальность постройки. Тени от контрфорсов ложились длинными мрачными полосами. Ступени под ногами были широкими, отполированными тысячами ног. Я поднимался, и гул толпы сзади начал ослабевать, отфильтровываясь толстыми стенами. Здесь, на лестнице, уже царила другая акустика — приглушённая, с лёгким эхом.

Я пересёк последнюю ступень и оказался перед дверьми. Массивные, дубовые, обитые чёрным кованым железом. Они были приоткрыты, и изнутри тянуло прохладным сквозняком, пахнущим старыми книгами, меловой пылью, и воском для паркетов. Запах храма, только не веры, а знания.

Я не колебался, не оглядывался на кипящий позади меня бульвар. Я сделал глубокий вдох воздуха свободы — воздуха улицы, смешанного с запахом дыма и опавших листьев, и переступил порог. Из мира стихийной, шумной жизни в мир порядка, дисциплины и системного знания, моё новое поле боя.

Внутри здания гул был иным, резонирующим под высокими сводчатыми потолками, вбираемым толстыми стенами и ковровыми дорожками в длинных коридорах. Он напоминал шум внутри огромного, хорошо сделанного механизма — ровный, с массой отдельных, но сливающихся звуков: шагов, приглушённых голосов, скрипа дверей, далёкого смеха. Воздух был прохладным, пахло старым деревом, типографской краской и пылью, веками оседающей на фолиантах.

Я двинулся по главному коридору, не замедляя шага. По сторонам мелькали лица, мундиры, группы студентов. Здесь, под сводами, социальная карта проступала ещё чётче. Первокурсники, такие как я, с ещё не обтёршейся новой формой, с немного растерянными, но горящими глазами, сбивались в кучки, нервно перешептывались, сверяя расписания. Старшекурсники шли увереннее, портфели слегка потрёпанные, лица часто усталые или скептически-равнодушные; они громко перебрасывались профессиональными терминами, не глядя по сторонам, демонстрируя свою принадлежность к избранным. Мелькали и фигуры преподавателей в форменных сюртуках другого покроя, с седыми бакенбардами и неспешной, величавой походкой, как айсберги в этом потоке молодости.

Я не сбивался с пути. Расписание, месторасположение аудиторий, имена ключевых профессоров, я изучил это заранее, как изучал план фабричного цеха. Моя цель была на втором этаже, в конце правого крыла: аудитория номер двести восемь, «Введение в теоретическую механику». Лекция профессора Грубера, человека, чьи труды я уже пролистал и чей ум, судя по всему, был остёр и лишён сантиментов. Идеальная отправная точка для старта.