Вечер в кузнице был особенным. Дневная суета осталась за толстыми стенами, а внутри воцарялась тихая, основательная пора подведения итогов. Горн уже потух, и от него шло ровное, сухое тепло, как от печки-лежанки. Последние лучи солнца, пробиваясь через запылённое слуховое окно, резали полумрак золотистыми клиньями, в которых медленно кружилась мельчайшая пыль.

Я прошёл по помещению неторопливым шагом хозяина, проверяющего владения перед долгой отлучкой. Ладонь скользнула по столешнице верстака — гладко, без зазубрин. Инструменты висели на своих местах, тёмные силуэты на фоне потемневшего кирпича. Молоты, зубила, клещи, каждый на своём крюке, готовый к работе. Порядок. Тот самый порядок, который мы с таким трудом здесь навели. Я поправил сверло, чуть съехавшее в сторону, мелочь, конечно, но дьявол кроется в деталях.

Потом я обернулся к парням. Они стояли в привычном уже полукруге, но не так, как в тот роковой вечер перед Феликсом, не в ожидании чуда. Они стояли, как стоят у станка после выполнения сменного задания — усталые, но собранные, в своих немного запылённых, но новых кожаных фартуках.

Я встретился взглядом с каждым.

— Я буду приходить, — начал я без предисловий. Голос прозвучал в тишине громко, но без нажима. — Но реже, после учёбы и завода. И когда будут силы и время на сложные задачи. А это значит, — я сделал паузу, давая им осознать мои слова, — что с сегодняшнего дня вы не просто бригада, вы теперь хозяева здесь.

Они не заерзали, не переглянулись, лишь смиренно слушали.

— Этот фартук, — я указал на грудь Гришки, — это не просто тряпка, чтобы одежду не пачкать. Это знак качества, знак нашего цеха. Любой, кто придёт сюда с заказом, должен уйти, уверенный, что попал к лучшим. Не к пацанам из подворотни, которые гвозди воровали, а к мастерам своего дела. Понимаете разницу?

Митька кивнул, почти незаметно. Женька выпрямил плечи. Сиплый внимательно смотрел на свой фартук, будто видя его впервые.

— Вы эту разницу уже доказали. Карповичу, Новикову, даже старому хрычу Колчину. Теперь нужно доказывать её каждый день. Самим, без моей подсказки. Не уроните престиж!

Я перевёл дух. Самое важное было впереди.

— Значит, распределяем задачи. Окончательно и бесповоротно, — продолжил я. — Гришка возьмёт на себя общее руководство, приём заказов, расчёты с поставщиками и Хромым. Твоя голова должна считать деньги и риски. Не подведи меня. На Митьке будет учёт материалов, точная работа, чертежи. Твои руки и глаза теперь наш эталон точности. Женька отвечает за силовые операции, кузнечная часть, монтаж. Твоя сила — наш фундамент. Сиплый, ну а ты наши глаза и уши снаружи. Контроль периметра, разведка, связь с «улицей». Ни одна крыса не должна проскочить мимо тебя незамеченной.

Я обвёл их взглядом, тяжёлым и усталым.

— Все вопросы, споры и проблемы, которые не можете решить сами, всё решаем через Гришку. В моё отсутствие его слово здесь — закон. Как моё. Это не обсуждается.

В кузнице стояла такая тишина, что слышалось потрескивание углей в остывающем горне. Они не выглядели испуганными или подавленными. Они выглядели… серьезными, более взрослыми что ли. В их позах, в их сосредоточенных лицах читалось понимание, но не пафосное, а суровое, рабочее. Им дали не просто указания, им обозначили зону ответственности. Каждому. Это было страшнее и почётнее любой похвалы.

Гришка первым нарушил тишину. Он не кивнул, не сказал «есть», а просто медленно, с достоинством, снял свою потрёпанную фуражку и зажал её в руках перед собой. Старый, уличный жест уважения. За ним то же самое, чуть более неуклюже, сделали Митька и Женька. Сиплый просто упёрся взглядом в пол, но его ссутуленные плечи расправились.

— Всё под контролем, Алексей, — глухо произнёс Гришка. И в этих четырёх словах была клятва. Не на крови, а на чести мастерской.

Я позволил себе скупую, одобрительную ухмылку.

— Вот и славно. Теперь по домам, завтра начинаете без меня!

Они не бросились врассыпную. Митька первым повернулся к своему верстаку, чтобы поправить уже и так идеально разложенные напильники. Женька потянулся к тяжелому молоту, проверяя его посадку на рукояти. Сиплый бесшумно исчез в тени у двери, на свой невидимый пост. Гришка остался стоять, его взгляд скользнул по кузнице, принимая её под своё начало. Они уже работали, уже были хозяевами.

Я взял свой портфель и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Остановился на пороге, окинул взглядом это царство огня, металла и воли, теперь доверенное им. Моя тыловая база, моя крепость.

— Держись! — Мысленно пожелал я ей, переступая через порог в сгущающиеся сумерки. — Держись, пока я завоёвываю для тебя целый мир.

Ночь опустилась на Тулу плотным, тёплым бархатом, затянув окна моей каморки кромешной тьмой, которую не в силах были пробить редкие фонари на улице. В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь ровным ореолом света от зажжённой на краю стола керосиновой лампы. Этот небольшой островок света был центром вселенной в данный момент.

На столе, будто на парадном построении, было разложено всё, что составляло мою новую идентичность. Тёмно-зелёный мундир с отблеском позолоченных пуговиц висел на спинке стула, его строгий, по-своему суровый вид резко контрастировал с обычным сюртуком, суровые, чеканные складки казались неестественными рядом с привычной обыденной одеждой. Фуражка с жёстким козырьком покоилась рядом.

Но главное было не это. Главное лежало на столешнице, в круге света от лампы.

Тёмно-коричневый кожаный портфель, рядом с ним стопка новеньких тетрадей в коленкоровых переплётах, деревянный пенал, и в нём, как хирургические инструменты, лежали стальные перья, инженерный циркуль с игольчатыми ножками, кронциркуль, масштабная линейка. Банка с чернилами, густыми и тёмными, как запёкшаяся кровь.

И рядом с этим арсеналом студента лежало иное. «Трактат о резонансах», чей тёмный кожаный переплёт казался чужаком среди новичков. И мой блокнот, испещрённый схемами, формулами, планами и тем самым жирным вопросом «ЧТО ДАЛЬШЕ?».

Я стоял перед этим столом, скинув пиджак, в расстёгнутой рубашке. Этот процесс был не просто упаковкой, то был целый ритуал. Переход из одного состояния в другое через заключение договора с самим собой.

Вздохнув, я приступил. Каждое действие было медленным, осмысленным.

Сначала легли тетради. Я проверил, все ли листы чистые, нет ли брака. Уложил их в основной отдел портфеля, к левой стенке. Затем пенал. Открыв, в очередной раз убедился, что перья не погнулись, циркуль сводится без люфта. Закрыл и уложил его поверх тетрадей.

Чернила пошли в специальный кармашек на внутренней стороне крышки, чтобы не пролились на что-то другое.

Мой «дежурный» блокнот очутился справа, под клапаном, чтобы всегда был под рукой.

И, наконец, «Трактат». Его я предпочёл спрятать, ведь сейчас мне предстоит другое занятие, ради которого мой переезд в Тулу и затевался.

Потом я взял простой, но крепкий складной нож, шило и маленькую рулетку — инструменты ремесленника. Они не значились в списках первокурсника, но они уже были частью меня. Я нашёл для них узкий боковой карман.

Закрыл портфель. Замок щёлкнул солидно, низко, как хорошо собранный механизм.

Я взял портфель в руки, а в голове крутились тысячи мыслей.

Магия. Инженерия. Война с Меньшиковым. Борьба за влияние. Всё это не более, чем просто инструменты. Разные напильники и молотки. Одним выравниваешь мир под себя, другим раскалываешь препятствия. А цель… Цель не в том, чтобы просто выжить или стать сильнее. Цель — это изменить сами правила игры. Сделать так, чтобы моё «хочу» и миропорядок перестали быть врагами. И начинается это изменение не с заклинания и не с кувалды. Оно начинается с парты в аудитории. С клочка бумаги, на который ты выведешь формулу, меняющую всё.

Я поставил портфель на пол у кровати и подошёл к окну, медленно прикоснулся лбом к прохладному стеклу. Где-то там, в конце переулка, тонувшем во тьме, должен находиться чёрный квадратный силуэт кузницы, немой контур в ночи.