— Знания без практики просто мёртвый груз. А практика без знаний — слепое тыканье. Нужно и то, и другое. Сегодня мы просто соединили их.

— Ну, у тебя, видно, и то и другое с избытком, — заключил Гришка. — Так что, теперь будем из этой глины солдатиков лепить? — в его тоне чувствовалась шутка, но и любопытство тоже.

— Не только солдатиков, — уклончиво ответил я. — Сначала нужно обустроить надёжное место.

Носить этот клад в дом Гороховых смысла ноль, всё равно что оставить мёд на муравейнике. Раиса или Эдик рано или поздно докопаются.

Мы свернули в глухой двор, где Гришка, проявив чудеса конспирации, отщёлкнул замок на одном из полуразрушенных сараев. Внутри пахло пылью и сухим деревом, но было относительно чисто.

— Здесь, — коротко бросил он. — Мои ребята знают, что сюда соваться не надо. А чужим и в голову не придёт.

Мы спрятали мешки в укромном углу, засыпав их старыми половиками. Я оставил себе лишь небольшой, с кулак, комок глины, который завернул в тряпицу и сунул во внутренний карман. Его должно было хватить для первых, самых важных опытов.

Распрощавшись с Гришкой, я крадучись вернулся в дом. Было уже глубоко за полночь, в коридорах царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь ночным «пением» цикад. Я прислушивался к каждому звуку, но меня не заметили. Дом спал.

В своей комнате на чердаке я на мгновение замер у порога, давая глазам привыкнуть к темноте. Лунный свет, пробивавшийся через небольшое окно, выхватывал из мрака знакомые очертания.

Я зажёг свечу, и дрожащий свет озарил стол. Достав комок глины, я положил его перед собой. Он был холодным, влажным и удивительно бархатистым на ощупь. Я начал разминать его пальцами, чувствуя, как материал постепенно согревается от тепла моих рук, становясь всё более податливым и послушным.

Это был не просто материал, это был проводник. Я чувствовал это каждой клеткой своего тела. В отличие от камня или металла, глина не сопротивлялась, а словно жаждала принять в себя мою волю.

Руки сами потянулись начать лепить, но я заставил себя остановиться. Передо мной был не кусок пластилина для забав, а ключ к новым возможностям. А я был измотан до предела, тело ныло от усталости, разум затуманивала опустошенность после дня, полного напряжения и концентрации.

Сейчас, в таком состоянии, я мог только всё испортить. первый опыт должен быть чистым, осознанным, и только тогда я смогу отдать ему всего себя.

С огромным усилием воли я убрал глину обратно в тряпицу и спрятал в тайник. Желание творить было сильным, но я подавил его. Мне нужна была небольшая передышка.

Я потушил свечу и лёг в кровать. Сон всё не шёл. На кончиках пальцев ещё жило ощущение влажной податливой глины, а в сознании рождались образы моих будущих творений. Я нашёл свой путь, и завтра, с первыми лучами солнца я сделаю по нему первый шаг.

Утро пришло ко мне с ощущением, будто кто-то насыпал песка под веки и вколотил свинца в мои кости. Я проснулся от крика петуха где-то вдали, но ещё несколько минут лежал с закрытыми глазами, пытаясь заставить своё тело подчиняться. Вчерашний ремонт пресса, ночная дорога и время, уделённое на углубленное общение с куском глины потребовали свою цену — ментальное истощение было ощутимо не менее физической усталости.

Спускаясь вниз к завтраку, я поймал на себе колючий взгляд Раисы. Она, словно коршун, а, вернее, гриф-стервятник, выискивала во мне любые слабости. Я выпрямил спину, заставил мышцы лица расслабиться и прошёл мимо неё с невозмутимой улыбкой. Она что-то буркнула себе под нос, и разочарованно хлопнула дверью в буфетную.

За столом меня ждал Кузьма. Его сощуренные глаза, похожие на две узкие щёлочки, буквально впились в меня, просвечивая нутро.

— Что-то ты сегодня, барин, больше на покойника похож, — с притворной заботой, но больше с ехидством начал он. — Или снова ночью по чужим дворам бегали?

Понятно, значит прислуга заметила моё ночное появление, уже не первое за то время, что я находился в «гостях» у дяди. Раньше такая колкость, как минимум, задела бы меня, сейчас же я чувствовал лишь лёгкое раздражение, как от назойливой мухи. Я поднял на него взгляд, холодный и абсолютно безэмоциональный.

— Вячеслав Иванович не жаловался на мои прогулки. А тебе, Кузьма, советую следить за бричкой. У неё левое заднее колесо болтается. Дождёшься, отвалится, когда барина повезёшь. Получишь от него, мало не покажется.

Его глаза округлились. Кучер явно не ожидал такого поворота. Он что-то пробормотал про «сам знаю» и, смущённо отодвинув пустую тарелку, поспешил во двор. Я не был точно уверен насчёт колеса — просто показалось вчера, когда он её перегонял по двору. Но удар попал в цель. Чтобы атаковать, не всегда нужна магия или физическая сила. Иногда достаточно просто быть внимательнее своего оппонента.

Дорога на фабрику стала тем ещё испытанием. Каждый шаг давался с усилием, восходящее солнце казалось слишком ярким, а звуки города были просто оглушительными. Я шёл, повторяя про себя как мантру: «Глина. Кузница. Сила». Эти слова были моим талисманом и поддержкой, как балансир в руках канатоходца.

В механическом цеху меня встретил грохот и запах мазута. Петька, как всегда, совал мне под нос какой-то новый чертёж, но сегодня его энтузиазм вызывал у меня лишь раздражение.

— Петька, потом, — я отвёл его руку, стараясь, чтобы это не выглядело грубо, парень в моём состоянии не виноват. — Сначала плановый осмотр станков.

Я взял маслёнку и пошёл по цеху, делая вид, что проверяю оборудование. На самом деле, я едва стоял на ногах. Моё сознание то и дело ныряло внутрь себя и к тому тёплому комку глины, что лежал у меня дома, к тому ощущению безграничного потенциала, которое он дарил. Но это было опасно, я мог заснуть прямо у станка.

Федот Игнатьевич, проходя мимо, остановился и окинул меня своим пронзительным взглядом.

— Ночью надо спать, а не шастать где попало, — проворчал он, но в его ворчании сегодня не было привычной едкой колкости. — Смотри, принесут твои прогулки кому-то кое-что в подоле. Эх, молодо-зелено.

Он был прав. Стоило мне на секунду расслабиться, и он сразу заметил моё состояние. Но вместо того, чтобы воспользоваться этим, он молча поставил на верстак рядом со мной кружку с густым, крепким чаем.

— Вы правы, Федот Игнатьевич, — сказал я, поднимая кружку. — Даже молодому нужен отдых. Но иногда идеи не дают уснуть.

Старик хмыкнул, поправляя фартук.

— Идеи… Знаю я эти «идеи» окаянные. Сам молодым был.

Он ушёл, оставив меня наедине с чаем и своими мыслями. Он ошибался в основной причине, но, с другой стороны, был прав вдвойне. Магия, знания, амбиции — всё это было палкой о двух концах. Она давала силу, но и требовала жертв. Я сделал глоток горького, обжигающего чая. Он по-дружески вернул мне хотя бы часть ясности рассудка.

Сегодня предстояла разведка в Собачьем переулке. Нужно было договариваться с людьми о кузнице. И я просто не мог позволить себе быть слабым.

Собачий переулок оказался именно таким, каким его описывал Гришка. Он был царством запустения по сравнению с ближайшими улочками. Мы шли по разбитой мостовой, обходя горы битого кирпича и ржавого железа. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом гари, старой олифы и чего-то затхлого, будто из давно не открывавшихся подвалов. Похоже, здесь когда-то кипела работа, а теперь остались лишь выжженные глазницы пустых окон да покосившиеся заборы с облупившейся краской.

Гришка шёл впереди, его движения стали более осторожными, а взгляд скользящим и оценивающим. Он был вроде как и на своей территории, но в то же время чувствовалось, что эта земля пограничная.

— Вон та кузница, с рыжей крышей, — он кивнул вперёд, не поворачивая головы. Из трубы постройки в небо шёл плотный столб дыма. — Странно, насколько мне известно, помещение давно пустует. В любом случае нужно идти сначала к Хромому. Он тут главный. Его слово здесь закон.