Я не оправдывался, не отрицал. Я просто перевернул все его аргументы, представив их не как пороки, а как осознанные достоинства и стратегические ходы. Мои слова повисли в продымленном воздухе кабинета, и Вячеслав Иванович понял, что прежние рычаги давления, упрёки, попытки морального унижения больше не работают. Перед ним сидел не запуганный мальчик, а человек с собственной, стальной волей и чёткой позицией.

Его пальцы перестали барабанить. Он откинулся на спинку кресла, и его лицо застыло, словно высеченное из жёлтого тёсаного камня.

— Полезные деловые контакты… — повторил он уже без всякого выражения, голос его был плоским и пустым. — Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, что твои… начинания… могут бросить весьма определённую тень на репутацию нашей семьи. И, что куда важнее, на репутацию твоего отца.

— Репутация нашей семьи, как и репутация моего отца, — парировал я, ни на йоту не меняя интонации, — только укрепится, когда я представлю первые практические результаты своей работы. Я нахожусь здесь, в Туле, с одной целью — учиться и работать. И я именно это и делаю. Без лишнего шума и суеты.

Мы смотрели друг на друга через полированную столешницу, заваленную бумагами, и в этом молчаливом поединке взглядов он, наконец, сдался. Он понял главное — контроль надо мной он и не пытался раньше взять, а теперь и вовсе не получится, шанс на его обретение был утерян. Полностью, безвозвратно и окончательно.

Следующие несколько дней прошли в напряжённом ритме, разорванном между фабрикой, где я погрузился в чертежи системы охлаждения, и кузницей, где мы с ребятами методично превращали руины в рабочее пространство. Однажды, ближе к вечеру, мне понадобились специфические напильники, которых не оказалось у Семёна. Пришлось идти в центр, в более крупный торговый ряд.

Я шёл по оживлённой центральной улице, погружённый в расчёты и практические размышления. Солнце начинало клониться к закату, отбрасывая длинные тени от каменных особняков и магазинов. Воздух был наполнен гулом голосов, скрипом колёс, цокотом копыт по булыжнику. Я пересёк мостовую, ступая уверенно, и мой взгляд, скользя по встречным потокам людей, на мгновение зацепился за группу из нескольких молодых людей на противоположном тротуаре.

Их было трое. Двое новые, незнакомые, щеголеватые, с пустыми, развязными лицами. Но центральной фигурой снова был он. Аркадий Меньшиков.

Мир словно поставили на паузу. Звуки улицы, крики торговцев, смех, скрип экипажей отступили на задний план, превратились в глухой, безразличный гул где-то далеко-далеко. Всё моё существо, каждое моё чувство, сфокусировалось на нём.

Он стоял, чуть отклонив голову, что-то рассказывая своим приятелям с кривой, напускной ухмылкой. А потом его взгляд, скользнув по толпе, наткнулся на меня.

И всё в нём замерло. Ухмылка сползла с его лица, как дряхлая маска. Его тело напряглось, будто его ударили током. Он не дёрнулся, не отпрянул, он застыл, окаменел. Его широко распахнутые глаза были прикованы ко мне через уличную толчею.

Я тоже остановился. Не потому, что испугался. А чтобы дать ему посмотреть. Чтобы он как следует прочувствовал каждую крупицу этого мгновения.

В его глазах бушевала буря. Я читал её, как открытую книгу. Ярость. Старая, такая знакомая, кипящая ненависть за все унижения. Но теперь её перекрывало нечто новое, куда более глубокое и дикое. Животный, иррациональный страх. Тот самый страх, что слышался в истеричных рассказах его наёмников о «демонах» и «проклятиях». Он смотрел на меня и видел не просто соперника, не просто физического противника. Он видел нечто непонятное, не укладывающееся в его картину мира. Нечто, что может сломать не только тело, но и разум. И этот страх был сильнее ненависти.

Я не менял выражения лица. Оно было абсолютно бесстрастно, как маска из льда и стали. Я не улыбался, не хмурился, не демонстрировал превосходства. Просто смотрел. Прямо. Спокойно. Неотрывно. Мой взгляд был тихим, бездонным колодцем, в который он боялся упасть.

Секунда растянулась в вечность. Его приятели, заметив его оцепенение, перестали хихикать и с недоумением уставились то на него, то на меня. Один из них что-то пробормотал, тыча его локтем в бок.

И Аркадий Меньшиков сломался.

Он резко, почти судорожно, отвёл взгляд. Он не выдержал моего молчаливого давления. Его лицо залила густая краска стыда и бессильной ярости, на висках заиграли желваки. Он что-то резко, сдавленно бросил своим спутникам, но не слова, а какой-то хриплый, звериный звук и, резко развернувшись, быстрым шагом пошёл прочь, расталкивая толпу. Его спутники, ошарашенные, бросились за ним, оглядываясь на меня с тупым недоумением и зарождающимися вопросами.

Я остался стоять на своём месте. Шум улицы постепенно вернулся, ворвался в сознание с прежней силой. Я медленно перевёл дыхание, которого сам не замечал, как затаил.

Я не почувствовал триумфа. Лишь холодное, безжалостное удовлетворение от точного расчёта. Психологическая атака на наёмников дала свои плоды. Их панические рассказы сделали за меня половину работы. Меньшиков был морально сломлен, его боевой дух подорван.

Но я не был настолько наивен, чтобы считать это концом. Напротив. Испуганный, униженный зверь, загнанный в угол, куда опаснее того, что бросается в открытую атаку. Прямая конфронтация, драка, даже наёмные убийцы, это методы, которые я уже научился парировать. Теперь он понял их неэффективность.

— Он не сдался, — пронеслось у меня в голове с кристальной ясностью. — Он просто понял, что простая драка не сработает. И что грубая сила против меня бесполезна.

Я тронулся с места, продолжая свой путь, но мысли уже работали в новом направлении, прокладывая возможные тропы его следующего удара.

Теперь будет что-то другое. Не кулаки и не обрезы. Интриги? Давление через отца? Через Вячеслава Ивановича? Использование своего административного ресурса, связей?

Он видел во мне угрозу, которую нельзя устранить физически. Значит, он попытается уничтожить меня социально, репутационно, по правилам того мира, в котором он вырос. И это делало его в десять раз опаснее. Война только что перешла на новый, куда более изощрённый и коварный уровень.

Следующие несколько дней я носил в уме рекомендацию Семёна Игнатьевича, как носят за пазухой заговорённую монету — бережно, с надеждой и некоторым трепетом. Мне позарез надо было найти того самого переплётчика, не зря же он был упомянут таким заговорщицким тоном, в нём что-то есть. Выбраться удалось только в один из вечеров, когда фабричный гудок пробил окончание смены, а обязанности в кузнице можно было на некоторое время передоверить Гришке.

Указанный Семёном переулок оказался в стороне от той улицы, тихий и глухой, словно заснувший десятилетия назад. Стены домов здесь были темнее, тротуары уже, а воздух неподвижнее. Искомый полуподвал обнаружился по слабому свету, едва пробивавшемуся сквозь пыльное, почти матовое окно у самой земли. Спуск по каменным, вогнутым посередине от тяжести лет ступеням вызвал странное чувство, будто я не просто вхожу в здание, а погружаюсь в иной, более древний и медлительный пласт реальности.

Дверь, низкая, из толстого дуба, с железными накладками, поддалась не сразу, с тяжёлым, противным скрипом. И этот звук словно сорвал печать с того, что хранилось внутри.

Воздух ударил в обоняние не резко, а навалился плотной, тёплой волной. Это был не просто запах. Это был коктейль из ароматов, говорящий о сути этого места: сладковатый дух старой, выдержанной кожи, резковатая нота столярного клея, терпкость пыли, въевшейся в бумагу за долгие годы, и под всем этим едва уловимый, горьковато-пряный шлейф сушёных трав и чего-то ещё, металлического, возможно, чернил или окисленного свинца.

Свет от лампы под зелёным абажуром на верстаке выхватывал из полумрака бесчисленные стопки книг, свитков в кожаных футлярах, ящики с металлическими литерами и инструментами непонятного назначения. Хаос был лишь кажущимся. Присмотревшись, я улавливал в расположении стопок и ящиков свою, тайную логику.