Я медленно встал, развернулся и вышел, унося с собой не только хлеб, но и это тёплое, живое чувство в груди, которое согревало лучше любого огня.

Рассвет застал меня у ворот кузницы. Воздух был холодным и звонким, пахло дымом и скошенной травой. Внутри уже копошились тени с фонарём, это были Гришка с Митькой и Женькой. Они пришли ещё затемно, и это простое рвение вызвало во мне чувство радости.

— Список не забыл? — Гришка, скривившись, разминал затёкшую ногу.

Я кивнул, доставая из кармана испещрённый мелким почерком лист.

— Вывозим весь хлам на подводе, — сказал я, указывая пальцем на пункты в тексте. — Она подойдёт к семи. Потом щели конопатить, кладку местами подмазать, но самое главное подвал. Его надо убрать до чистоты.

Парни молча принялись за работу. Я помогал сортировать нужное от ненужного, наблюдая, как они грузят на тележку обломки кирпича, сгнившие доски и безнадёжно ржавое железо. Каждый скрип колеса, увозящего мусор, был шагом к тому, чтобы это место становилось по-настоящему моей лабораторией.

Когда подвода, гружённая хламом, укатила, скрипя и тарахтя по неровной мостовой Собачьего переулка, мы спешно двинулись на рынок. Я шёл впереди, чувствуя себя не столько покупателем, сколько прорабом, отправляющимся за кирпичами для своей новой крепости. Гришка и Митька шли по бокам, их бдительные взгляды скользили по встречным, старые привычки умирали медленно. Женька плелся сзади, зевая.

Рынок встретил нас оглушительной какофонией жизни: криками разносчиков, мычанием скотины, скрипом телег и густым, многослойным запахом, в котором смешались ароматы испечённого хлеба, вяленой рыбы, свежей зелени и дёгтя. Солнце, выглянувшее выше крыш, припекало спины и золотило луковки церквей вдали.

Я шёл, не просто покупая, а изучая этот живой организм: вот торгуют лесом, и я замечаю, что у одного поставщика доски сыроваты, с синевой, а у другого наоборот, выдержанные, плотные. Мозг автоматически оценивал качество, просчитывал куда и сколько уйдёт, выбирал оптимальное сечение для балок.

— Досок вот этих, два десятка, — отчеканил я, постучав по приглянувшейся стопке. — Гвоздей сорокакопеечных, четверть пуда. Извёстки мешок. Штукатурки…

Торговец, дородный мужчина в засаленном фартуке, смотрел на меня с нескрываемым удивлением: молод, а говорит, как строитель со стажем. Я чувствовал на себе его оценивающий взгляд, но это меня лишь забавляло. Пусть думают что угодно. Я платил звонкими монетами из вчерашней премии, и это ощущение — платить за своё, за настоящее, было слаще любой конфеты. Каждый выложенный рубль был не тратой, а инвестицией в будущее. В себя.

Следующей точкой стала скобяная лавка, затерявшаяся в ряду подобных, но выделявшаяся почти казарменной чистотой. На полках ровными рядами лежали свёрла, напильники, молотки; в воздухе густо пахло калёным металлом и машинным маслом. За прилавком, выписывая что-то в гроссбухе чётким, почти каллиграфическим почерком, сидел мужчина лет пятидесяти, подтянутый, с проседью в аккуратно подстриженных висках и умными, замечающими всё глазами. На его поношенной, но безупречно чистой тужурке тускло поблёскивала старая медаль. Бывалый солдат, сразу видно.

Я протянул ему свой, уже слегка помятый за утро список.

— Здравствуйте. Нужно вот это, и это. Ключ разводной на дюйм, пару ножовок по металлу.

Он взял лист, пробежал глазами, и его взгляд стал острее. Он поднял на меня глаза, оценивающе, без тени подобострастия торговца.

— Гвозди-то я тебе дам хорошие, не те, которые на изгибе лопаются, — сказал он спокойно, с лёгкой хрипотцой. — А вот сталь на зубилах лучше сам посмотри. — Он протянул мне одно из них, лежавшее на прилавке.

Я взял инструмент, ощутив его холодную тяжесть в руке. Повертел, посмотрел на свет, на угол заточки. Знания из прошлой жизни всплыли сами собой, сложившись в готовый вердикт.

— Угол заточки верный, но вот структура неоднородная. — Рассуждал я вслух. — Видно, перекалили. Будет крошиться.

В лавке на секунду воцарилась тишина. Солдат-торговец смотрел на меня с некоторым удивлением.

— Разбираешься, — констатировал он, и в его голосе прозвучало то самое уважение, которое здесь, среди железа и инструмента, значило куда больше, чем любая лесть. — Меня Семёном звать. Семён Игнатьевич. Спроси, если что понадобится посерьёзнее. Не всё на прилавке лежит. Ну а если что совсем не от мира сего, — тут он усмехнулся, — то недалеко старик-переплётчик работает. Говорят, знает многое, — тут его улыбка стала несколько натянутой.

— Алексей, — кивнул я, чувствуя, как натянутая струна наконец ослабла. Я только что прошёл негласный тест и приобрёл не просто поставщика, а человека, чьё мнение уже сейчас казалось ценнее иного инженерного диплома.

Утро выдалось настолько насыщенным, что я едва не опоздал на смену. С рынка пришлось бежать со всех ног, на ходу сминая в кармане оставшиеся купюры со сдачей. Весь день в механическом цеху прошёл в своеобразном раздвоении: руки автоматически выполняли черновую работу по модернизации системы охлаждения, а мысли были там, в Собачьем переулке.

Я мысленно прикидывал, как лучше укрепить дверь, как расставить верстаки, как организовать вентиляцию в подвале. Федот Игнатьевич пару раз бросил на меня испытующий взгляд. Я отрешённо молчал, и это, видимо, казалось ему подозрительным.

Но вот прозвучал гудок, и я, не теряя ни минуты, снова направился к рынку, к той самой скобяной лавке. Преобретя всё, чего не доставало, направился в сторону кузни, но по пути решил навестить ещё одно место. Сытый солдат — это верный солдат, размышлял я, и это правило должно было работать и для моей маленькой армии. В этот раз я остановился у двери другой пекарни, откуда уже тянуло сладким, пьянящим духом свежего хлеба и сдобы.

Внутри было тесно, жарко и шумно. Медные подносы поблёскивали в скупом свете, пробивавшемся сквозь запотевшее окно. За прилавком, словно добродушный генерал в этом царстве муки и жара, властвовала дородная женщина с красными от усердия щеками и невероятно быстрыми, ловкими руками. Она успевала одновременно отвечать на вопросы трёх покупателей, отсчитывать сдачу и выкладывать румяные калачи.

— Пирожков с капустой, с мясом, с яйцом, всех по десятку, — сказал я, когда подошла моя очередь.

Она, не прерываясь, кивнула и начала ловко накладывать пирожки в большой кулёк.

— Молодой человек, а вы, я смотрю, с аппетитом, — улыбнулась она, и в её глазах заплясали весёлые искорки. — Студент? Технику постигаете?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответил я, чувствуя, как её простое, бесхитростное любопытство смывает часть напряжённости дня.

— Это хорошо! Ученье — свет, — с назиданием в голосе провозгласила она и, закончив упаковывать покупки, сунула мне в руки ещё и пышную, золотистую булку, от которой исходил соблазнительный пар. — Это тебе, учёный. Задаром. Чтобы голова лучше работала. Меня Ариной звать. Заходи, у меня всегда для умных да голодных самое свежее найдётся.

Я взял тяжёлый тёплый свёрток и неожиданную прибавку к нему, чувствуя себя на минуту не расчетливым инженером или грозным магом, а просто молодым парнем, которому добрая женщина дала угощение. Эта простая, почти материнская щедрость тронула что-то глубоко внутри, напомнив о доме, о матери.

— Спасибо вам, Арина, — сказал я искренне, и она махнула рукой, словно отгоняя муху, и тут же переключилась на следующего покупателя.

Возвращение в кузницу было похоже на возвращение в опорный пункт после долгой вылазки. Ребята, увидев меня с огромным свёртком, оживились, ловя запахи булочной, мигом наполнившие кузню.

Мы устроили импровизированный привал на расчищенном от хлама и отмытом почти до стерильности гранитном верстаке. Пирожки Арины исчезали с молниеносной скоростью, а тёплый хлеб таял во рту, наполняя желудки приятной тяжестью и поднимая боевой дух. Я наблюдал за ними: Гришка ел с расчётливой сдержанностью, Митька с волчьим аппетитом, а Женька, забыв обо всём на свете, уминал за обе щеки.