Усталый, но теперь совсем по-другому, я мерял шагами булыжную мостовую и улыбался приятному тёплому вечеру, плавно опускавшемуся на уставшую за день Тулу. После нескольких часов в душном механическом цеху, где я мысленно выгрызал решение по системе охлаждения, мозг начал настойчиво требовать подпитки. Без лишних раздумий я свернул в пекарню, где в витрине всегда лежали румяные булочки с повидлом.

Но на сей раз вместо соблазнительного аромата свежей выпечки меня встретил едкий запах гари и растерянные возгласы. Дверь в подсобку была распахнута, оттуда осторожно клубился лёгкий дымок, а сам пекарь, дородный мужчина с запылённым фартуком и отчаянным лицом, метался между огромной печью и странным, на мой взгляд, механизмом с жестяным жёлобом, видимо, конвейером для подачи заготовок.

— Всё, пропала партия! — он почти рыдал, обращаясь к своему подмастерью. — Опять этот окаянный редуктор! Третий раз за месяц клинит!

Мой инженерный мозг, несмотря на усталость, мгновенно переключился с булочек на проблему. Я подошёл ближе.

— Разрешите взглянуть? — сказал я не особо громко, но так, чтобы перекрыть его панически возгласы.

Пекарь обернулся, увидел меня, по его меркам — довольно молодого парня, и махнул рукой в безнадёжной досаде.

— Куда уж тебе, сынок… Тут мастера вызывать надо, а они…

Но я уже не слушал. Мой взгляд скользнул по механизму. Примитивная, но грубая конструкция. Тот самый редуктор был её сердцем. Я присел на корточки, заглянул в смотровое окошко. Внутри, в застывшей смазке, было видно, как ведущая шестерня проскальзывает, не цепляя ведомую. Смещение оси, люфт. Проблема на пять минут, если знать, что делать.

— У вас есть ключ на десять и пассатижи? — перебил я его причитания.

Он замер, уставившись на меня. Что-то в моём тоне, но не сама просьба, а скорее тон, которым это было произнесено, заставило его замолчать. Он молча сунул мне в руки потрёпанный ящик с инструментом.

Я не стал использовать магию. Здесь всё решали трезвый расчёт и физика. Ослабил четыре гайки, сдвинул корпус редуктора на пару миллиметров, чтобы шестерни вошли в плотный зацеп, с силой прижал и зафиксировал. Проверил люфт — нету. Вращение плавное.

— Пробуйте, — сказал я, отходя и вытирая руки о тряпку.

Пекарь, не веря глазам, рванул к печи и дёрнул за рычаг. Механизм взвыл, жёлоб дрогнул, и первая будущая булка, как по волшебству, плавно поплыла в жерло печи. За ней вторая, третья…

Тишину в пекарне разорвал его счастливый радостный возглас. Он развернулся, и по его щекам, запылённым мукой и сажей, текли самые настоящие слёзы облегчения.

— Спас! Партию спас! Да я… да я тебе… — он захлёбывался от благодарности, хватая меня за плечи. — Семён! Неси лучших булочек с вишней! Да всех! Бери, сынок, бери всё! И всегда заходи, всегда тебе бесплатно, клянусь!

Он сунул мне в руки огромный, ещё тёплый бумажный кулёк, набитый душистыми булочками и кренделями.

— Зови меня Степаном, — выдохнул он, наконец успокоившись. — Ты мой благодетель. Если что опять случится с техникой, то я только к тебе. Ты просто волшебник!

Я улыбнулся, глядя на его сияющее лицо. Это была чистая, незамутнённая радость человека, которому вернули кусок его мира. И в этой радости было что-то очень простое и в то же время ценное.

Я шёл по улице довольный собой и обретением нового знакомства, возможно полезного. Да ещё какого полезного, пирожки были просто объеденье! Такого жующего и улыбающегося меня и встретил, не доходя до кузни, Гришка со своими парнями. Я без слов протянул им куль с душистой выпечкой. Глаза у ребят загорелись, а руки тут же потянулись за выпечкой. Судя по счастливым лицам, такое им перепадало крайне редко. Ну ничего, они помогают мне, а я помогу им изменить их жизнь до неузнаваемости.

— Хорош перекус, — хмыкнул Гришка, смакуя пирожок со смородиной. — Пошли, расскажешь нам, что там ты хотел в кузне поменять. Теперь у всех голова соображать будет лучше.

В мою временную обитель в доме горячо любимых родственников я возвращался уже поздним вечером. Ноги сами понесли меня прочь от парадного подъезда через двор, к конюшне. К Фёдору. Этот человек стал для меня живым воплощением той самой простоты, оазисом искренности в выжженной пустыне лицемерия.

Дверь в конюшню отворилась с тихим скрипом. Резкий уличный воздух сменился густым, тёплым и удивительно сложным букетом запахов, от сухого сена, вощёной кожи, древесного дыма от печки-буржуйки, до запаха лошадей. Это была насыщенная, живая аура, осязаемая почти физически.

В слабом свете керосиновой лампы, подвешенной к потолочной балке, виднелась широкая, чуть сгорбленная спина дяди Фёдора. Он сидел на перевёрнутом ящике, с упоением натирая жиром с дёгтем сложенную вчетверо сбрую. В его руках, грубых и узловатых, эта работа выглядела не как труд, а как некий древний, размеренный ритуал. Скрип кожи и ровное, спокойное дыхание лошадей в денниках создавали тихую, умиротворяющую симфонию. Это место было тихой гаванью в бушующем вокруг мире, и каждая его деталь, от блестящей медной пряжки до аккуратно сложенных в углу веников, говорила о порядке и покое.

Я постоял мгновение в дверях, давая глазам привыкнуть к полумраку, а лёгким к этому живому воздуху. Потом сделал шаг вперед, и половицы под ногами мягко подались, не скрипя, а словно вздыхая.

— Дядя Фёдор, — позвал я тихо, чтобы не спугнуть эту благословенную тишину.

Он обернулся не сразу, сначала неторопливо закончив проводить тряпицей по ремню. Его лицо, уже испещрённое морщинами, как высохшая земля, освещённое сверху пламенем лампы, было спокойным и ясным.

— Алексей, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли удивления. — Заходите, присаживайтесь. — Он мотнул головой в сторону опрокинутого ведра рядом. — Слышал, вы на той неделе на фабрике всех на уши поставили. Ну и правильно. Нечего им там без толку киснуть.

Я попытался кивнуть, но голова медленно наливалась свинцом, заставив меня непроизвольно опереться на прочную стойку. В висках застучало, а перед глазами поплыли усталые круги. Тело напоминало паровую машину после долгой смены, все механизмы на месте, но пар на исходе, и каждая деталь просится на отдых. Организм настойчиво напоминал о вчерашнем магическом напряжении и о том, что даже крепкие нервы имеют свой предел. Всё, чего хотелось сейчас — это тишины и возможности просто посидеть, ни о чём не думая.

Дядя Фёдор прищурился, его внимательный взгляд скользнул по моему лицу, заметив наметившиеся тёмные круги под глазами. Он что-то беззвучно пробормотал себе под нос, отложил сбрую и, не говоря ни слова, полез за сумой, висевшей рядом.

Он тщательно вытер руки и достал оттуда, завёрнутую в чистую тряпицу, душистую краюху чёрного хлеба, посыпанную крупной солью, протянул её мне.

— Нате-ка, подкрепитесь, — его голос прозвучал на удивление мягко. — Вижу, небось, и не ели ничего. На пустой-то желудок и душа не на месте.

Я взял хлеб. Грубый, ещё немного тёплый, он отдавал дымком печи и простой, честной едой. Соль хрустнула на зубах, а мякиш оказался плотным и чуть влажным, словно вобравшим в себя всю силу русской печи и крестьянских рук.

Я отломил следующий кусок и положил в рот. И в этот миг что-то перевернулось внутри. Не из-за голода, нет, от осознания. Это был жест. Простой, как сама русская земля, и такой же основательный. После вчерашней ночи, после всех опасений, после холодного расчёта и манипуляций, этот кусок чёрного хлеба, поданный без лишних слов, тронул меня глубже всех одобрений мастеров и страха врагов.

Я сидел на перевёрнутом ведре, медленно пережёвывая, глядя на конюха, который уже снова взялся за свою сбрую. И понял: меня окружают не только союзники и враги. Есть ещё просто люди. Люди, хорошие сами по себе, те, кто не смотрит на тебя, задаваясь вопросом, можешь ли ты дать обратную выгоду. И сколько таких людей тихо и мирно живут рядом? Бог весть.