— Контур замкнут, — прошептал я сам себе, и слова прозвучали как сакральная формула. — Система-то работает!

Я мысленно послал сигнал отбоя, и «звонок» в голове стих. В кузнице снова была тишина. Но теперь я знал, что моя крепость обрела зрение в глухую ночь. Вот только я всё также упирался в ограничение расстояния, и с этим надо было что-то делать.

Прошла условленная неделя, но никаких новостей от старого переплётчика я так и не получил, поэтому сразу после смены на заводе я снова стоял перед его подвальчиком. За минувшее время внутри не поменялось ровным счётом ничего, словно само время забыло сюда дорогу. Воздух всё также был густым и сладковатым от запаха выделанной кожи, клея и старой бумаги. Старик снова встретил меня пронзительным, оценивающим взглядом через толстые линзы, правда, выражение его взгляда сразу сменилось на более приятственное. Без лишних слов он беззвучно скользнул вглубь заставленного стеллажами помещения и вернулся, держа в руках мою книгу.

Я едва узнал её. Исчезли потёртости, разрывы, следы плесени. Теперь она покоилась в новом, кожаном переплёте цвета запёкшейся крови. Кожа была мягкой, бархатистой на ощупь, с едва заметным тиснением, повторяющим древний узор с оригинальной обложки. Бумажный блок был аккуратно прошит, страницы выровнены и очищены. Это была не просто реставрация. Это было воскрешение.

— Бесподобно, — вырвалось у меня, и я почувствовал, как что-то сжимается в груди от благоговения перед этой работой.

Переплётчик лишь кивнул, его взгляд скользнул по корешку с чувством профессионального удовлетворения. На мой вопрос о плате он отмахнулся тонкой, словно веточка рукой:

— Сочтёмся. Деньги, юноша, дело десятое и суетное. Главное — отношение к знанию. А твоё… оно правильное. Я это вижу. И кстати, пора бы уже познакомиться по-людски, — он протянул мне свою сухую, хрупкую на вид, но не по-стариковски крепкую ладонь. — Афанасий Аристархович Бежицкий, прошу любить и жаловать, так сказать.

— Алексей Митрофанович Данилов, — пожал я его руку и слегка склонил голову. — К вашим услугам.

Ободрённый симпатией старика, я решился на большее. Осторожно, тщательно подбирая слова, спросил о других трудах, о чём-то, что могло бы пойти дальше столь прекрасно облагороженных мастером «свойств материй».

Старик поправил очки, и его взгляд стал сразу отстранённым, словно уходящим в глубины памяти.

— Есть один трактат… — произнёс он медленно, растягивая слова. — Очень любопытный. О резонансах. Не о грубом звуке, нет. О резонансах воли и эфира. О том, как одна вибрация может пробудить другую в сотне вёрст… или в сердце камня.

Моё встрепенувшееся, словно ласточка по весне, сердце забилось чаще. Это было именно то, что мне было нужно. Ключ к дистанционному управлению, к преодолению ограничения в жалких двадцать метров!

— Но этот экземпляр, — голос Афанасия Аристарховича стал тише, — принадлежит моему старому… знакомому. Коллекционеру, если можно так выразиться. Человеку весьма своеобразных правил, и я, естественно, не смогу тебе его предоставить.

Отчаиваться было рано. Внимательно осмотревшись в полутёмном помещении, заметил в дальнем углу, под холщовой накидкой, старинный печатный станок. Небольшой, ручной.

— А скопировать? — предложил я. — Сделать оттиск?

Афанасий Аристархович тяжело вздохнул и махнул рукой в сторону станка, даже не оборачиваясь.

— Мог бы. Да вот только «занемог» мой помощник. Сам я в этом не силён, мастеров искать некогда, да и найди их попробуй. Тут нужны золотые руки, да ещё и не растущие оттуда же, откуда ноги. Да и стоит он так уже очень давно. Послушай, могу предложить тебе самому переписать книгу. А что, тоже вариант, помнится раньше только так и распространялось слово. Но только тут, при мне, уж не обессудь.

Мысль о том, чтобы часами сидеть в этом полуподвале, медленно переписывая таинственный трактат, пока фабрика и кузница требовали моего присутствия, была ледяным душем.

— Утром фабрика, вечером собственная мастерская, — честно сказал я, и в голосе моём прозвучала вся горечь этого признания. — У меня нет на это времени. Но зато есть другое, более интересное для нас обоих предложение.

Больше не произнеся ни слова, я подошёл к станку и сдёрнул с него накидку. Пыль взметнулась золотистыми клубами в скупом луче закатного света, пробивавшегося через полуподвальное окошко. Станок был сложным механизмом из чугуна, латунных рычагов и деревянных кареток. Я обошёл его, скользя пальцами по холодному металлу, слушая его молчаливое послание. Увидел перекошенную направляющую, изношенную шестерню, засорённый чернильный аппарат. Задачка была не из лёгких.

Я повернулся к старику, в глазах которого застыл немой вопрос.

— Давайте я «вылечу» вашего «занемогшего», — сказал я, и в моём голосе вновь зазвучала уверенность инженера, оттеснив разочарование ученика.

Старик смотрел на меня долго и пристально. Казалось, он взвешивал на невидимых весах моё намерение и мою компетентность. Наконец, его тонкие губы тронуло подобие улыбки.

— Если почините, молодой человек, — произнёс он, и слова прозвучали как клятва, — книга ваша. Вернее… её копия, разумеется. Но мой совет: будьте с этой монографией осторожнее, чем с огнём. Некоторые знания обжигают похлеще иного пламени. Причём не только тело, но и разум.

Сердце заколотилось в груди, как пойманная в клетку птаха. Мне предстояло то ещё испытание, но зато меня ожидала награда, которая могла перевернуть всё с головы на ноги, а может и наоборот.

Придя от старика сразу домой, к Гороховым, я быстро разжился съестным и закрылся в своей комнатушке. И, хотя физически я был в каморке на чердаке, но мыслями был далёк от этих поскрипывающих половиц и запаха старого дерева. Перед моим внутренним взором раскрывалась карта моего нового мира.

Фабрика. Прочный тыл, уважение, но в то же время неприязнь и зависть Мальцева, как застарелая заноза в пальце.

Кузница. Плацдарм, источник растущего дохода и команда, которая из банды превращалась в первый прочный костяк будущей империи. Моей империи.

Дом Гороховых. Оплот скрытого напряжения, где «любимый» дядюшка Вячеслав Иванович понял, что контроль утерян. Но там есть ещё и Таня, хорошая девочка, которая на моей стороне.

И Меньшиков. Тень, отступившая в сторону, но не исчезнувшая, а затаившаяся в самом тёмном углу в ожидании удобного момента, чтобы отомстить. Его страх сейчас делал его непредсказуемым, а значит, вдвойне опасным. Он не ударит в лоб. Он ударит в спину. Ударом в репутацию, интригой, подлым намёком.

Враги активизировались на всех фронтах. Паутина сжималась. И я сидел в её центре, понимая, что моих нынешних сил начинающего распускаться инженерного гения и повелителя глины, постепенно растущего авторитета, даже команды Гришки, может не хватить. Нужен был козырь. Не просто защита, а сила, способная нанести ответный сокрушительный удар.

Пыльный полуподвал Афанасия Аристарховича поглотил меня с головой. Воздух здесь был другим, нежели в кузнице, не грубым и докрасна раскалённым, а интеллектуальным, насыщенным терпким духом знаний. Станок, стоявший под холщовой накидкой в углу, оказался не простым прессом, а настоящим произведением инженерного искусства конца прошлого века. Это был усовершенствованный ручной печатный типографский станок. Массивная чугунная рама, украшенная незамысловатым литьём, система составных рычагов с противовесом, подвижная каретка на латунных направляющих и сложный узел для установки литер и нанесения краски.

Я осторожно касался кончиками пальцев деталей, тактильно разговаривая с ними. Старик наблюдал за мной, прислонившись к стеллажу, его взгляд был тяжёлым и испытующим.

«Ну что, юный Архимед», — словно говорили его задумчивые глаза, — «покажи, на что способна твоя „правильная“ голова».

Я начал с самого простого, с проверки ручного привода. Взялся за маховик и медленно, преодолевая сопротивление, провернул его. Механизм издал целый букет звуков: сухое трение, дребезжание, и на середине хода последовал отчётливый, неприятный щелчок, говорящий о сломанном зубе.