Работа закипела с удвоенной энергией. Но теперь в ней появился новый, едва уловимый оттенок. Ко мне стали обращаться не только за помощью, но и за советом. Я отвечал коротко, по делу, опираясь на логику и базовое понимание механики. Странное дело — осознание того, что этот каторжный труд временный, не делало его легче физически, но зато придавало ему новый смысл. Каждый удар лопатой, каждый толчок тачки был теперь не просто наказанием, а шагом, который меня здесь закреплял, но одновременно и приближал к выходу из этой угольной преисподней.

Последний гудок срезал напряжение рабочего дня, как нож. Я, не теряя ни секунды, ринулся к фабричной «душевой». Опыт вчерашнего разочарования с холодной водой и грязью был ещё свеж. Но на подходах к моечной меня ждал сюрприз.

Возле работающих душевых уже сгрудилась небольшая толпа. Но это не была хаотичная давка. Сложилась чёткая, негласная иерархия. Несколько моих «коллег» по угольному двору — Глеб, Степан и ещё пара таких же исполинов стояли впереди, создавая живой барьер. Они не грубили, не толкались, просто их массивные, запорошённые углем фигуры и спокойные, уверенные взгляды не оставляли сомнений, кто здесь сейчас главный.

Когда я подошёл, Глеб, стоявший кучерявым затылком к толпе, будто почувствовал моё приближение. Он обернулся, кивнул мне и властно махнул рукой в сторону воды.

— Проходи, Лёха, место есть.

Я сделал шаг вперёд, но в тот же миг какой-то долговязый слесарь из сборочного цеха попытался протиснуться к кабинкам впереди меня.

— Эй, я первый тут был! — буркнул он.

Реакция последовала мгновенно. Степан, не говоря ни слова, просто развернулся к нему во весь свой немалый рост. Он не делал угрожающих жестов, просто его тень накрыла слесаря, а низкий, грудной голос пророкотал:

— В порядке общей очереди, дружок. Наши всю смену в угле горбатились, им и карты в руки. А ты чистенький, и ободождать можешь немного.

Слесарь, пробормотав что-то невнятное, отступил. Глеб в это время хлопнул меня по спине, уже мокрой от первых брызг.

— Ну что же ты, Алексей, от коллектива отбиваешься? — сказал он без укора, но с лёгкой отеческой укоризной, перекрывая шум воды. — Мы тут, ломовые, в пыли и смраде целый день дышали. Легкие, глянь, чёрные. Негоже нам, как щенкам, в очередях трястись и друг на друга огрызаться. Мы своё отработали, нам и вперёд.

Он говорил это с таким простым, неподдельным достоинством, что спорить было невозможно. Так, незаметно для себя, я оказался в самом эпицентре своеобразной «рабочей аристократии» — тех, чей каторжный труд давал им моральное право на первую порцию живительной влаги и на уважение в этом жестоком, но честном мире.

Я встал под более насыщенную и тёплую струю, чем это было в прошлый раз. Рядом, плечом к плечу, мылись Глеб и Степан, смывая с себя не просто грязь, а слой прошедшего дня. Вода, стекавшая с их спин, была густо-чёрной. В этом не было ничего унизительного, то была цена их труда.

Чистые и уже почти сухие, мы вышли из душевой на прохладный вечерний воздух. Отмытая кожа приятно пощипывала. Глеб, Степан и ещё пара ребят нашей бригады остановились, будто по команде. Глеб уставился на заходящее солнце, багровое сквозь дым фабричных труб.

— Ну что, мужики, — обвёл он всех довольным взглядом, — айда, пропустим по стаканчику? Грязь изнутри выполаскивать пора! — Он хитро подмигнул. — Сегодня, можно сказать, в ударном темпе поработали. Заработали. Алексей, ты с нами? Без тебя как-то не то.

Все взгляды устремились на меня. В них не было давления, скорее — простое ожидание. Это был ещё один ритуал принятия. Согласиться — значит поставить окончательную точку в своём «посвящении». Отказаться — снова отгородиться, остаться чужаком, пусть и уважаемым.

Я сделал шаг вперёд. Не извиняющийся, а уверенный.

— Ребята, спасибо за приглашение, честно, — начал я, глядя им в глаза по очереди. — Но я, пожалуй, пас.

В воздухе на мгновение повисло лёгкое разочарование.

— Да ладно, Лёх, — начал было Степан, — один разок можно…

Но я аккуратно, но меж тем твёрдо перебил:

— Не в этом дело. Не привык я к этому, с детства не приучен. Да и, если честно, голова после сегодняшнего дня и так гудит, как тот паровой котёл. Хочется тишины. Да и дела кое-какие есть, неотложные. Так что вы уж не судите строго.

Я не соврал. Книга, спрятанная под матрасом, жгла мне душу куда сильнее любого спиртного. Мужики допытывать не стали. Глеб, хитро прищурившись, хмыкнул и хлопнул меня по плечу уже по-дружески, без своей привычной тяжести.

— Деловой у нас! Учёный человек, ему, видать, конспекты перебирать, — он подмигнул остальным. Ребята заулыбались. В их взглядах не было обиды, лишь понимание и та самая снисходительность, которую проявляют к младшему, но своему. — Ладно, иди, коли дела. Завтра на работу не проспи!

— Не просплю, — улыбнулся я в ответ. — Спасибо ещё раз. За всё.

Я кивнул на прощание и повернул в сторону дома. Со спины я слышал, как они, перебрасываясь шутками, пошли в сторону дешёвой забегаловки. И странное дело — я не почувствовал себя отщепенцем. Я был своим, но со своей, отдельной жизнью. И это пока что всех устраивало. Как никак, в одной бригаде работаем, плечом к плечу. А сколько мне в ней быть — ещё неизвестно. Но сегодняшний день доказал главное: здесь мне есть на кого положиться. И это знание стоило дороже любой выпивки.

Воздух вечера был прохладен и свеж после фабричной смрадной жары. Я не спеша брел по тихой, почти безлюдной улице, ведущей к дому Гороховых, мысленно возвращаясь к прочитанному в книге. Улица делала плавный поворот, огибая глухую стену какого-то склада, лишённую окон. Именно здесь, в этом искусственно созданном уединении, из-за угла вышли они.

Трое. Но не уличные хулиганы в заплатках, а те самые «золотые» юнцы во главе с Аркадием Меньшиковым. Они вышли не с наскоком гопоты, а с холодной, твёрдой уверенностью, просто перекрывая дорогу. Меньшиков, в тонком щегольском пальто, стоял чуть впереди. Его спутники, двое крепких и гордых собой парней, встали по бокам, отрезая пути к отступлению. Засада, причём идеально рассчитанная.

— Ну что, парниша, — голос Меньшикова был тихим, почти ласковым, но в нём звенела острая сталь. Он обвёл меня насмешливым взглядом, с головы до ног, задерживаясь на следах фабричной грязи на ботинках. — Вчера ты был не один, потому и такой борзый. С местными гопниками успел по-братски подружиться, это похвально. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. Они знали, за мной следили. — А как насчёт сейчас поговорить? Без посторонней помощи. По-честному.

Он не угрожал прямо. Он констатировал факт моего одиночества. Его спутники ещё отошли по сторонам, готовясь в любой миг заблокировать мои движения. Я стоял, сжимая кулаки в карманах, чувствуя под пальцами шершавую поверхность того самого камешка. Тишина на пустынной улице стала оглушительной.

Я медленно поднял голову и встретился с ним взглядом. В углах моих губ дрогнула тень улыбки, вовсе не дружелюбной.

— А вы, Аркадий, — произнёс я так же тихо, — всегда только на троих «по-честному» разговаривать любите?

Мысленно я поблагодарил судьбу за часы, проведённые в угольном аду — тело, хоть и уставшее, было собранным, мышцы помнили напряжение. Но против троих… Логика, холодная и безжалостная, шептала, что шансов нет. Но я уже давно перестал верить в одну лишь логику.

Его уверенность дрогнула лишь на миг, внезапно сменившись вспышкой гнева. В его глазах мелькнуло раздражение, мгновенно сменившееся холодной яростью. Он ждал страха, заискивания, а получил укол. Именно этого он и не мог стерпеть, когда грязь под ногами вдруг ответила ему с презрением равного.

— Ценю время, парень, — отрезал он, и ласковости в голосе как не бывало. — И не люблю, когда всякая шваль считает себя умнее. Сейчас мы это и исправим.

Один из его «дуболомов»-телохранителей, тот, что был пошире в плечах, не дожидаясь команды, сделал выпад. Движение было грубым, силовым — схватить, скрутить. Вчерашний я, возможно, попытался бы парировать. Сегодняшний — просто отшатнулся на полшага, пропуская его мимо, и лёгким, точным движением стопы послал его по инерции вперед. Тот, не ожидая такого, с громким чавканьем шлёпнулся в лужу размокшей грязи.