— Степан, тут непросто, надо втулку новую ставить, — сказал я. Проблема, видимо, тут типовая, но не мог же я сейчас починить её как свою, с помощью магии, это будет слишком наглядно. — А пока давай вот что сделаем, глядишь, до вечера и хватит.

Степан, кряхтя, ухватил массивный гаечный ключ. Вдруг рядом возник Глеб.

— Эй, Степан, брось ты сам пытаться. Твоими медвежьими ручищами только ремонтировать самому. Сделай как парень велит, а назавтра отдадим её ремонтёрам, пущай чинят, работа у них такая. — С притворной суровостью сказал он, отбирая у того инструмент. — Ты, Лёха, командуй.

Побродив по округе, я из кузнечного цеха принес промасленный обрывок кожи, благо, у кузнецов такое водилось. Ножом вырезал узкую полосу шириной с пару пальцев аккуратно проложил эту кожаную полосу между осью и внутренней поверхностью втулки и стал потихоньку насаживать колесо обратно на своё место. Пришлось повозиться, чтобы моя система не сбилась в этом процессе. Глеб со Степаном, затаив дыхание, оказывали посильную помощь, не задавая ни единого вопроса. При установке я осознанно на пару миллиметров сместил колесо, чтобы ось имела другое пятно контакта. Что ж, теперь осталось только хорошенько смазать.

— Вот, чёрт! — просиял Степан, качнув обновлённую тачку. — И правда, намного тише. Спасибо, браток. Значит, не только руки, но и голова на месте.

В этот момент с разгрузочной платформы донёсся испуганный возглас. Молодой паренёк, Ванька, не удержал перегруженную тачку, и её колесо съехало с дощатого настила, зарывшись по ступицу в рыхлую угольную пыль. Он отчаянно дёргал за ручки, но безуспешно.

Я, не раздумывая, бросился к нему, следом Глеб и Степан.

— Брось дёргать! — скомандовал я. — Сейчас только глубже зароешь! Глеб, ты за колёсную арку поднимай. Степан, сбоку поддень ломом. Ванька, тащи за ручки, как только мы её сдвинем.

Мы вчетвером, как один механизм, упёрлись. Мышцы налились свинцом, из груди вырвался общий стон усилия. Тачка с противным чавканьем вылезла из пыльной ловушки.

— Вот… спасибо, — выдохнул Ванька, красный от стыда и напряжения.

— Учись, молокосос, — буркнул Глеб, но похлопал парня по плечу. — Одному в нашем деле — смерти подобно.

С этого момента всё пошло иначе. Я стал не просто своим, а «Лёхой-умельцем». Кто-то просил глянуть на заевшую заслонку вагонетки, кто-то — помочь рассчитать упор для особенно тяжёлой поковки. Работа спорилась не из-за магии, а из-за слаженности. Лопата, вовремя подставленная под груз; плечо, подставленное в нужный момент; короткая, понятная команда в общем грохоте. В этом был свой, грубый и простой, но абсолютно искренний покой. И своя честь, которую здесь не выдавали с формуляром о дворянстве, а зарабатывали потом и кровью.

Работа закипела с новой силой. Мы с Глебом и Степаном организовали что-то вроде конвейера: я и Ванька грузили, они отвозили. Ритм задавал Степан, периодически покрикивая: «Давай, давай, поддай!» или «Эй, на том конце, не зевай!». В воздухе висела не только угольная пыль, но и своеобразное братство, спаянное общим потом.

Именно в этот момент, сквозь золотистую дымку поднимавшегося от нагретых котлов пара, я и заметил знакомую фигуру. Борис Петрович шёл через двор неспешно, но целеустремлённо, словно ледокол, уверенно рассекающий ледяной покров. Его цепкий взгляд скользнул по работающей бригаде и почти сразу же остановился на мне. Он не стал кричать, чтобы позвать меня. Он просто подошёл и встал рядом, дожидаясь, когда я оторвусь от тачки.

Я закончил загрузку, выпрямился, смахнул рукавом пот со лба, оставив на нём очередную грязную полосу.

— Данилов, — его голос прозвучал негромко, но ясно, перекрывая общий шум. Я обернулся. — Извини, что не подошёл раньше, — продолжил он, и в его глазах читалась неподдельная усталость. — На совещании у директора проторчал полдня. Эти бумагомараки без нас, мастеров, решить ничего не могут, а потом удивляются, почему план срывается. — Он сделал шаг в сторону и внимательно, как хирург, осмотрел стоящую рядом тачку. — А это что за тишина? — в его голосе прозвучало лёгкое, почти профессиональное любопытство. — Утром, помнится, скрипела на всю округу, будто её режут, а теперь — ни звука. Как добился? Поделишься секретом?

Рядом притихшие Глеб со Степаном делали вид, что не слушают, но уши их, казалось, вытянулись в нашу сторону.

В голове молнией пронеслись возможные варианты. Рассказать, что я уговаривал металл? Меня бы подняли на смех, а то и списали с фабрики как выжившего из ума. Нет, нужна была простая, железная логика инженера, пусть и начинающего.

Я изобразил лёгкую смущенность, почесал затылок, будто вспоминая незначительный эпизод.

— Да ничего особенного, Борис Петрович, — начал я, опустив взгляд на злополучное колесо. — Вчера, под вечер, когда разгружался, приметил. Скрип был не постоянный, а только когда тачку под определённым углом катишь, и нагрузка на левую сторону идёт.

Я присел на корточки и повертел колесо рукой, приглашая его взглядом присоединиться. Борис Петрович, скрестив руки на груди, внимательно наблюдал.

— Посмотрел я тогда на втулку, — продолжил я, проводя пальцем по ступице. — Вижу, с одной стороны бронза сильнее лоснится, значит, трение там неравномерное. Подумал, что ось, возможно, чуть погнуло от удара, или сама втулка разбилась не по окружности, а с одного бока. Решил попробовать не менять её, а просто сместить точку трения. Ну а дальше…

Я закончил и посмотрел на Бориса Петровича, стараясь сохранить на лице выражение скромного ожидания оценки.

Начальник цеха несколько секунд молча смотрел то на меня, то на колесо. Потом его лицо медленно расплылось в одобрительной улыбке. Он коротко хмыкнул.

— Соображаешь, — констатировал он, и в этом одном слове был целый том похвалы. — Глазастый и смекалистый. Многим бы на их месте проще было новую втулку требовать, а ты головой подумал. Это ценно. — Он выдохнул, и его лицо снова стало серьёзным, деловым.

Он молчал, изучающе глядя на меня, и в его взгляде читалась неподдельная досада.

— Жаль, сейчас тебя в механический не возьму. Лаврентий Матвеевич с утра к поставщику уехал, а без него бумаги не подпишут. Пустая формальность, конечно, а дело тормозит. Знаю, что тут, на угле, не сахар. Но потерпи, парень. Главное — начало положено. Я своё слово сдержу, как только он появится. А то, знаешь ли, если самовольно тебя перевести, он потом такую канитель устроит, что мало не покажется.

— Я понимаю, Борис Петрович, — кивнул я, стараясь, чтобы в голосе звучала не разочарованность, а спокойная деловитость. — Спасибо, что посчитали возможным. Я привычный, а пока буду здесь работать, дел хватает.

Мастер коротко, по-солдатски кивнул, бросил напоследок оценивающий взгляд на мою «подлеченную» тачку и развернулся, зашагав прочь в сторону механического цеха, его силуэт быстро растворился в фабричной сутолоке.

Я повернулся обратно к угольной куче. Воздух вокруг будто замер. Глеб, Степан и Ванька смотрели на меня с новым, сложным выражением на лицах. Теперь это было выражение любопытства, смешанного с уважением. С ним говорил сам Борис Петрович, и говорил на равных.

Первым нарушил паузу Глеб. Он молча протянул мне мою лопату, которую я поставил у колеса, пока разговаривал с начальником.

— Ну что, Лёха-умелец, — произнёс он без тени насмешки, скорее с одобрением. — Приняли в спецы, значит. Только пока, выходит, ещё и за нас, чернорабочих, поработать придётся.

— Не за вас, а с вами, — поправил я его, принимая лопату. В моих словах не было подобострастия, лишь констатация факта. — Пока не перевёл Мальцев, я ваш. А значит, давайте, ребята, не прохлаждаться! Эту гору до конца смены одолеть надо!

По рябым физиономиям Степана и Глеба проползли довольные ухмылки. Им понравился этот тон — уважительный, но без заискивания, с ноткой общего дела.

— Точно, барин нам тут не указ! — с притворной суровостью проворчал Степан и с новым рвением вонзил лопату в уголь. — Давайте, разбегайтесь, кому невмоготу!