— Вячеслав Иванович сегодня будет на заводе?

Кузьма опешил. Он явно ждал каких-либо оправданий или колкости в ответ, а не делового вопроса.

— Барин, — с нажимом выговорил он, — сегодня по делу важному отбывает на мануфактуру, что поставляет на завод… — Тут он запнулся, язык явно заплёлся о непривычный термин. — Важные детали, — сбивчиво выпалил он, — для государева заказа. А боле сказать не могу, не положено.

— Отлично, — отрубил я, мысленно уже продолжая свой внутренний диспут. Поднявшись, я обратился к Фёкле: — Благодарствую за хлеб да за соль, Фёкла Петровна, завтрак был отменный.

Женщина, не привыкшая к таким речам, смущенно потупилась. А Кузьма, наблюдая эту сцену, так и замер с поднесённой ко рту краюхой хлеба, будто подавился собственным злорадством.

Я же, не теряя ни секунды, стремительно вышел из-за стола и почти что выпорхнул на улицу. Сердце билось в такт моим шагам. Впереди был целый день, и мне не терпелось прикоснуться к тайне, проверить новую идею на чём-то чистом, нетронутом, что ещё не было отмечено печатью моей или чьей-либо ещё воли.

Утро в Туле рождалось в золотистой дымке печных труб и запахе влажной от бриллиантовой росы мостовой. Я шагал бодро, вдыхая прохладу, и пальцы сами нащупали в кармане гладкий, отполированный временем камешек, что я подобрал у ворот. Сжав его в кулаке, я ощутил прохладу и твердость.

«Двигайся!», — мысленно скомандовал я, вкладывая в посыл всю силу воли, как когда-то в солдатика. Но камень оставался глух и нем. Моя воля, мой импульс, разбивался о его монолитную, первозданную простоту, как волна о скалу. Он был цельным миром, в котором не было щелей для моей команды. Слишком прост, слишком целен.

У старого водосточного желоба, с которого капала ночная влага, валялась щепка. Древесина. Материал с душой, с памятью о дереве. Я поднял её. Она была шершавой, испещренной прожилками. Закрыв глаза, я представил эти каналы, эти артерии. Послал импульс.

И — о чудо! — под пальцами я почувствовал не движение, а лёгкий, едва уловимый трепет. Словно щепка вздохнула, вобрав в себя частичку моей воли, но не сумев её истолковать. Не хватило сложности внутреннего строения, как сказал бы инженер. Но искра была! Точно была, а значит направление верное.

Почти у самых ворот фабрики мой ботинок зацепил старый, заржавевший гвоздь, валявшийся в грязи. Я поднял его, стирая пальцами рыжую пыль. Металл, родственная солдатикам стихия. Сжал, сосредоточился… и почувствовал! Не движение, а странный, слабый ток, пробежавший между пальцами, едва ли не зуд. Гвоздь откликнулся! Он был готов принять команду, но его убогая, примитивная форма не давала ему возможности её исполнить. Ему нечем было двигаться. Он мог бы, вероятно, нагреться… но это был уже иной путь.

Мысль озарила меня, как вспышка. Дело не только в материале, но и в сложности формы! Солдатик — это не просто металл. Это конструкт, идея, воплощённая в форме, которая уже подразумевает действие. Я не создаю действие из ничего. Я лишь пробуждаю его, а материя служит проводником.

Камень — глупец. Дерево — ученик. Металл — подмастерье. Но идеальный проводник… должен быть податливым, как воск, и способным принять любую форму. Как глина!

Рабочий день мой начался с предсказуемой прямотой. Приказчик Мальцев, встретив меня тем же кислым взглядом, что и накануне, молча махнул рукой в сторону угольного двора. Дескать, место твоё, барчук, там и прозябай.

Я не изобразил ни скорби, ни восторга. Для моих замыслов эта каторжная работа была бесполезна, способна разве что тело подкачать, да и то — криво и бестолково. Но личину смирения я надел прочно и, не проронив ни слова, спустился к ломовым. Пока что так, мой час придёт немного позже.

Та среда, что вчера встречала меня настороженным молчанием, сегодня была иной. Кивок. Ещё один. Кто-то из бородатых исполинов коротко буркнул: «С Богом!». Примитивное, но искреннее принятие в стаю. Переодевшись в замасленную робу, я без лишних раздумий влился в этот адский хоровод.

Руки сами находили ручку тачки, ноги увязали в угольной пыли, спина гнулась под тяжестью. Но ум мой был свободен. Я отрешался от мышечной боли, погружаясь в подобие медитативного транса. Дыхание выравнивалось, сердце билось ровно и мощно, и скоро я с удивлением заметил, что работа спорится куда быстрее, чем у иных старослужащих. Я не надрывался, я находил ритм, и это не осталось незамеченным. Взгляды, скользившие по мне, теряли насмешку и стали обретать нечто новое — смущённое уважение.

До обеда оставался час, и я решился на новый опыт. Моя «карета», сиречь тачка, была моим главным инструментом и главной же загадкой. Я уже понимал, что несколько материалов, сбитых в кучу, — дерево, сталь, бронза подшипника — плохо «ладили» между собой, создавая хаос для моего эфирного импульса. Возможно, я и сам чего-то недопонимал.

Но я не сдавался. С каждым толчком, с каждым прикосновением к грубым деревянным ручкам, я посылал в них тончайшую волну воли. Я не пытался сдвинуть её магией — я пытался её осязать. И постепенно, сквозь мышечную усталость, стало проступать иное ощущение. Словно мои пальцы обретали какое-то особенное, пронизывающее плотные вещества зрение. Я начал чувствовать материал.

Я ощущал зернистую, рыхлую структуру дешёвой стали обода. Чувствовал, где металл устал, где его слабости. И тогда моё внимание оказалось приковано к левому колесу. Там, в бронзовой втулке, скрывалась крошечная, невидимая глазу трещинка. Она была причиной едва уловимого, но раздражающего скрипа.

Идея пришла сама собой. Что, если не командовать, а… лечить? Если сталь — это плохой для моей магической энергии проводник, то, может, её можно не пробивать силой, а плавно насыщать?

Я изменил тактику. Вместо резкого импульса — упрямый, непрерывный поток, тонкий, как игла. Я не чинил трещину, я как бы уговаривал металл вокруг неё сомкнуться, перетечь, затянуть рану. Часы упорного труда стали одновременно часами незаметной, кропотливой работы. Я был и кузнецом, и целителем, вгоняющим свою волю в самую сердцевину материи.

И — о, чудо! К полудню скрип прекратился. Сначала едва заметно, затем вовсе исчез. Трещина не исчезла, но края её спеклись, спаялись невидимым паяльником моей воли. Это была микроскопическая победа, но для меня — целая открытая вселенная.

Из этого триумфа меня вывело тяжёлое похлопывание по спине. Я обернулся. Передо мной стоял Глеб, один из моих «коллег», его лицо, пропитанное угольной пылью, расплылось в одобрительной ухмылке.

— Ну, паря, — прохрипел он, — а ты, я смотрю, втянулся. Руки-то на месте, и спина не подвела. Ребята говорят — мужик выйдет.

В его словах не было лести, лишь констатация факта, заслуги, добытой тяжёлым трудом. И в этот миг я почувствовал нечто новое. Да, подчас так важно стать своим, пусть и в этом угольном аду.

Но это было ничуть не менее важно, чем починка подшипника.

Слова Глеба повисли в воздухе, и тут же нашли отклик.

— Слышь, Лёха, — окликнул меня бородатый исполин по имени Степан, тыча толстым пальцем в свою перекошенную тачку. — У меня эта колымага вторую неделю воет, будто по покойнику. Глянь, умелец, может сдюжишь?

Это было уже не просто признание. Это было доверие. Я кивнул и подошёл.

Менять саму втулку было долго, да и инструмента нужного не было под рукой. Пользоваться магией снова также не с руки, теперь придётся подключать смекалку.

Поставив тачку на козлы, я с задумчивым видом взялся за обод колеса и покачал его из стороны в сторону. Чувствовался небольшой, однако же заметный зазор.

Проверил заодно ось, не гнутая ли она, благо металлических отходов в виде прутов и арматурин тут хватало. Вращая само колесо, я присмотрелся к бронзовой втулке. С одной стороны, она была идеально гладкой, а с противоположной — виднелась глубокая выработка, почти жёлоб. Именно в этом месте стальная ось и била по разбитому колесу, вызывая тот самый истошный скрип.