Я в это время уже спокойно наливал себе чай на кухне. Фёкла с ужасом смотрела на то меня, то на пробегавшего мимо двери обезумевшего Эдика.

— Ничего страшного, Фёкла Петровна, не обращайте внимания, — сказал я тихо, отпивая из кружки. — Нервы у Эдуарда Вячеславовича, видимо, расшатались. Ему бы отдохнуть.

Я поставил на стол пустую кружку и поднялся к себе. Прикрыв за собой дверь, я заметил, что солдатики уже вернулись на свои места, безупречные и безмолвные. Их миссия была выполнена. Не столько силой и угрозами, сколько несложной магией психологического давления.

Эдик больше не был проблемой. По крайней мере я на это надеялся.

Я уже гасил лампу, когда услышал этот звук. Не стук в дверь, а слабый скрежет по оконной раме снаружи, словно царапалась некрупная птица. Но птицы так не царапаются. Сердце пропустило удар, и я мгновенно оказался у окна, отодвинув обветшалую штору.

В лунном свете, цепляясь за старую оконную раму, в окне висело бледное, перекошенное от ужаса лицо Митьки. Его глаза были огромными, в них читался животный страх. Он был один.

Я резко открыл створку, впуская внутрь порцию ночного холодного воздуха.

— Мить? Что случилось?

Он осторожно вполз внутрь, чуть не упав на пол, и схватил меня за рукав. Его пальцы дрожали.

— Алексей… Беда! — он выдохнул, захлебываясь. — Гришка… Гришка сказал… бежать тебе надо, чем раньше, тем лучше!

Я склонился к нему, заглядывая в глаза.

— Да успокойся ты, дыши! Кто? Что случилось?

— Люди Меньшикова… — он проглотил комок, пытаясь говорить понятнее, но видимо долго бежал и сильно запыхался. — С обрезом… Женёк… наш Женёк их увидел… Они в «Кабаке у Стёпы» сидели, а он там посудомойкой… Он подслушал… Они говорили… что ты… что ты должен «исчезнуть». Гришка сказал, они не шутят. У них стволы, да и пьяные они, злые… Гришка говорит, уходи. Прямо сейчас. У нас есть одна халупа на краю города, можно там переночевать…

Информация обрушилась на меня лавиной. Люди Меньшикова. Обрез. Это была уже не угроза, а приговор. И его уже собирались привести в исполнение.

Я посмотрел на Митьку. Этот паренёк, весь трясясь от страха, рисковал всем. Полез на чердак по стене, чтобы предупредить меня. Не за деньги. Не за обещания. А потому, что Гришка велел. Потому, что я стал для них «своим».

Внутри меня всё закипело. Эти отморозки перешли все границы. Они не просто хотели избить, теперь они хотели убить. Они решили, что могут стереть меня, как грязь с сапога.

Я положил руку на плечо Митьки, чувствуя, как он вздрагивает.

— Спасибо, Мить. Ты молодец. Очень храбрый.

— Так ты… ты идёшь? — в его голосе была надежда.

Я медленно покачал головой. Его лицо вытянулось от ужаса.

— Нет, — спокойно и твёрдо сказал я.

— Но… они же тебя убьют! — он чуть не закричал.

— Нет, — повторил я, и в моем голосе зазвенела сталь, от которой он замолк. — Не убьют. Передай Гришке. Я не убегу, останусь. Но мне нужна его помощь. Не убежище нужно, а информация. Пусть он присмотрит за этими ублюдками. Узнает их маршруты, где они бывают, когда остаются одни. И пусть Гришка ждет моего сигнала.

— Какого сигнала? — прошептал Митька.

— Он поймёт.

Я подошёл к окну. Ночь была тёмной, беззвёздной. Где-то там, в этой тьме, ходили люди с обрезом, которым заплатили за мою жизнь. Но сейчас, в этот миг, я чувствовал себя не жертвой, а охотником. Они думали, что выследили меня. Они не знали, что сами попали в прицел.

— Иди, — сказал я Митьке, не оборачиваясь. — И будь осторожен. Скажи Гришке… а-а, ничего, сам скажу.

Митька, не говоря ни слова, выскользнул в окно и растворился в темноте. Я закрыл створку окна и остался стоять в полной тишине своей комнаты. Но это была уже не тишина размышлений, скорее затишье перед бурей. Я больше, чем уверен, в доме Гороховых они меня не тронут, будут выжидать удобного момента.

Я потушил свечу. В кромешной тьме прозвучали мои слова, тихие, но полные непоколебимой решимости:

— Хорошо, Аркадий. Ты хотел войны… Ты её получишь.

Рассвет в Туле только занимался, и утренняя дымка стелилась по улочкам, не давая увидеть ничего дальше нескольких шагов. Город только-только начинал просыпаться, и сама жизнь была ещё в полудрёме: где-то далеко скрипнула дверь, проехала первая телега, но здесь, за обветшалой старой церковью, в заброшенном дворике, царила гробовая и промозглая тишина.

Я стоял, прислонившись к сырому кирпичу, и пар от моего дыхания вплетался в серую пелену. Я пришёл первым, пользуясь сонной податливостью дома Гороховых. Выскользнуть было несложно, дворовые даже ещё не вставали, а родственники спокойно досматривали сны на своих пуховых перинах.

Свободный проход и отсутствие какого-то маломальского контроля меня тоже вполне устраивало.

Теперь я ждал, и это ожидание было сладким и тревожным одновременно. Сладким — потому что я действовал, а не ждал удара. Тревожным — потому что ставки были выше, чем когда-либо в этой жизни.

Из тумана, словно призраки, выплыли четыре фигуры. Гришка шёл впереди, его привычная развязная походка сегодня была собранной и бодрой. За ним — Митька и Женька, а чуть поодаль, краем глаза, я заметил Сиплого. Ребята были бодры, но напряжение витало вокруг них почти осязаемой аурой. Никаких лишних слов, скупые кивки вместо приветствий.

— Утро вечера мудренее, но тут уже медлить нельзя, — низким голосом произнёс Григорий. Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах читалась неподдельная серьёзность. — Они в городе. Двое. С оружием.

Слова повисли в промозглом воздухе, превращаясь в официальное объявление войны. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с утренней прохладой. Это был страх, но не парализующий, а мобилизующий. Страх, который я уже давно научился превращать в топливо.

— Рассказывайте всё, что знаете, — мой собственный голос прозвучал спокойно, даже, пожалуй, отстранённо. Внутри же всё замерло в ожидании. — Каждую мелочь.

Я перевёл взгляд с Гришки на его ребят, и в этом взгляде был безмолвный приказ, вопрос и обещание одновременно.

Ребята выдавали информацию обрывисто, кусками. Видели двух незнакомцев возле трактира «У Стёпы» вчера вечером. Выглядят как приезжие, одеты неброско, но по повадкам и взгляду видно, что скорее всего из бывших вояк. Данных кот наплакал: примерный рост, телосложение. Ни имён, ни точных примет. Слушал я это и мысленно раскладывал по полочкам. Меньшиков, конечно, идиот, но на такое дело абы-кого не сосватает, а там кто его знает.

— Профессионалы не станут светиться зря, — озвучил я свой вывод, глядя на их напряжённые лица. — Нужно больше. Узнать, где живут, где едят, с кем говорят. Всё, что можно.

Гришка кивнул, его взгляд скользнул по своим парням. Чувствовалась чёткая, внутренняя иерархия.

— Митька с Женькой возьмут на себя слежку. Сиплый будет своим ходом по кабакам шарить, уши греть.

План был логичным, но тут я видел, как у Митьки загорелись глаза. Молодость, жажда действия. Это могло всё испортить.

Я сделал шаг вперёд, поймав взгляд каждого по очереди. Особенно Митьки.

— Запомните главное правило, — сказал я, вкладывая в голос всю возможную сталь. — Никакого геройства, никаких выходок. Только глаза и уши. Вы словно тени, никто не должен догадаться, что вы там трётесь не просто так. Почувствовали опасность — уходите. Всё понятно?

Они переглянулись, затем хором, хоть и с некоторой обидой, буркнули: «Поняли». Отлично. Обижаться можно, на костылях или с пулей в животе — нельзя. Я дал им задание не умирать, а добывать информацию. Первое было бы бесполезной тратой ресурсов, по меньшей мере.

С этим и разошлись. Они — готовить свою первую вылазку, а мне предстоял долгий день на фабрике, где нужно было изображать послушного племянника (шутка, дяде до меня не было никакого дела, даже ни разу не наведался на моё рабочее место) и старательного работника, что не было далеко от истины. Зачастую самая сложная война ведётся на нескольких фронтах одновременно.