Я свернул с протоптанной дороги в лабиринт узких переулков, что, как кровеносные сосуды, оплетали тульское чрево. Гришкины маршруты были продуманы: дворами, через разваленные заборы, мимо спящих подворотен. Под ногами хрустел песок, смешанный с кизяком, а из ближайшей открытой форточки несло запахом жареного лука и яичницы — чья-то жизнь начинала свой обычный день.

Я шёл и мысленно перебирал факты, как инженер детали механизма. Двое, с обрезом, профессионалы. Их главная слабость была в том, что они были чужаками. Они не знали этого города, его улиц, его скрипучих ворот и вечно пьяного сторожа у склада. Их сила — это оружие и приказ, что было одновременно их уязвимостью. Они ждали парнишку, которого можно напугать или застрелить. Но я не собирался быть мишенью. Я буду тёмным переулком, из которого не возвращаются, скрипом половицы в пустой комнате, тенью, что мерещится в углу глаза. Я превращу их собственную охоту в кошмар.

На мосту через Упу я на мгновение остановился, опершись о железный парапет. Внизу вода, чёрная и густая, как нефть, лениво несла мелкий мусор и обрывки газет. Заводские трубы на том берегу, словно вытянувшиеся по стойке «смирно» часовые, выпускали в небо первые клубы дыма. Два мира. Тот — шумный, грохочущий, где я был учеником. И этот — тихий, пахнущий дымом из печных труб и человеческими страхами, где я поневоле становился полководцем.

С толчком отпрянул от парапета и зашагал быстрее. Пора было надевать привычную маску. Война могла подождать до вечера, точнее, ей придётся, на фабрику они наверняка не сунутся. Шагая по ещё сырой от утренней росы мостовой, я внутренним взором проверял свой хоть немного, но укрепившийся источник и проводимость магических каналов, доставляющих мою волю в самые кончики пальцев. Мои усердия, медитации и тренировки дали свои плоды, но до былого совершенства, как пешком до Новосибирска, и сей путь мне следует преодолеть, но, желательно, значительно быстрее, чем в прошлый раз.

Последний отрезок пути до фабрики я проделал, смешавшись с толпой рабочих. Серый поток потёртых телогреек и засаленных картузов катился к воротам, словно кровь по артерии. Воздух, ещё не успевший прогреться, пах пылью, углём и металлической взвесью — знакомый фабричный коктейль. Над всем этим висел гул, пока ещё приглушённый, но предвещающий скорый рёв машин.

Меня не заметили, не окликнули. Я был частью пейзажа, серой мышью, и это меня полностью устраивало. Прошмыгнув в механический цех, я успел застать начало небольшой суеты. Несколько человек столпились вокруг нового сверлильного станка, приобретённого, судя по всему, недавно и с большими надеждами. Теперь эти надежды таяли вместе с жаром от перегревшегося котла. Мастер Федот Игнатьевич, красный от натуги, что-то яростно крутил, а подмастерье Петька бегал вокруг с ключами, словно взбешённый муравей.

Я прислонился к косяку, наблюдая. Проблема была настолько очевидной, что её просто не замечали в пылу всеобщего раздражения. Свежевыкрашенный, пахнущий ещё новизной предохранительный клапан стоял в положении «закрыто». Кто-то из грузчиков или наладчиков, видимо, по незнанию, случайно заблокировал его.

Подождав ещё минуту, пока Федот Игнатьевич не начал грозиться найти и «надрать уши» неведомому виновнику, я мягко отстранил Петьку и, не говоря ни слова, лёгким движением руки повернул рычажок клапана. Раздался сдавленный вздох, станок вздрогнул и, ровно загудев, ожил.

Петька смотрел на меня с обожанием, словно я только что вызвал джинна из лампы. Федот Игнатьевич хмыкнул, вытирая потный лоб заляпанной ветошью.

— Глазастый, — буркнул он в мою сторону, и в его колючем взгляде мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. Не благодарность, нет. Профессиональное признание: от одного ремесленника другому.

Я лишь кивнул и отошёл к своему месту. Механический цех подарил мне насыщенный день, полный интересных событий и открытий, по крайней мере лично для меня. Очень увлекательная и познавательная работа — это именно то, что мне сейчас нужно, чтобы развиваться и отвлечься от других проблем. Тихо, спокойно, не геройствовать, не привлекать лишнего внимания, просто делать свою работу — чинить то, что сломалось. Пока что станки. Скоро это будут чужие заскорузлые планы.

Вечерний гудок прервал громыхающую жизнь цеха, не столько завершая рабочий день, сколько выпуская на свободу его усталое, потное племя. Я дал толпе унести себя за ворота, снова растворившись в этом людском потоке. Но вместо того, чтобы плестись к дому Гороховых, я сделал серию незаметных поворотов, отсеивая возможные хвосты, и попал в знакомый проулок, ведущий к пустырю.

Довольно старый, видавший виды сарай с покосившейся, но ещё довольно крепкой крышей в вечерних золотисто-розовых тонах выглядел особенно неприветливо. Пахло прелой соломой, глиной и чем-то едким, вероятно, остатками какого-то старого химиката. Я приоткрыл перекошенную скрипучую дверь и проскользнул внутрь. Парни уже были в сборе. Воздух в сарае буквально вибрировал от еле сдерживаемого возбуждения. Митька и Женькa перебивали друг друга, их глаза горели азартом охоты. Даже Сиплый, обычно флегматичный, переминался с ноги на ногу.

— Лёх, там всё ровно! — выпалил Митька, едва я прикрыл за собой дверь. — Проследили, как ты и говорил, на расстоянии. До самых меблированных комнат «У Катерины», это на самой окраине.

— Один — высокий, жилистый, — подхватил Женька, изображая змеиную пластику, — двигается, как кошка, неслышно. Второй — коренастый, кряжистый, ходит вразвалочку, но чуть что — мышцы в комок. Простоват с виду, но глаза злые, цепкие.

Я кивал, мысленно составляя досье. Профессионалы. Разные амплуа. Следящий и боец. Довольно стандартная схема. И тут Митька выпалил главное.

— А у высокого, — он провёл пальцем от своего виска к подбородку, — шрам. Старый, белесый, через всё лицо. Как будто его кто-то когда-то располосовал.

Шрам отличная примета. Не просто деталь, а клеймо. Узнаваемое, запоминающееся. Теперь у призраков появилось лицо. Вернее, его часть. Сиплый, дождавшись паузы, хрипло внёс свою лепту.

— В трактире болтали, что ищут «одного парнишку», — заговорщицким тоном начал вещать парень. — Пьют, но в меру, не до потери сознания. Видимо, настрого запретили себе расслабляться.

Я обвёл взглядом их оживлённые лица. Первый успех, первая реальная зацепка. Они сделали свою работу хорошо, теперь очередь была за мной. Пришла пора показать охотникам, что их цель может быть гораздо опаснее, чем они предполагали.

— Хорошая работа, — сказал я, и в сарае наступила тишина. — Теперь будем действовать по-настоящему.

Информация, которую добыли ребята, теперь висела в воздухе сарая плотным, осязаемым облаком. Двое. Шрам. Окраина. Они охотятся за мной, но пока присматриваются, примеряются. Но в тот момент, глядя на возбуждённые лица Гришкиных парней, я осознал фундаментальную ошибку не только наёмников, но и нашего изначального подхода.

— Они охотятся на меня в моём же городе, — проговорил я, и мои слова прозвучали тихо, но с той металлической ноткой, что заставляет замолкать любые споры. — Это их первая и последняя ошибка. Они думают, что нападают. Но с этой минуты охотники поменялись местами.

Я прошёлся перед ребятами, чувствуя, как в голове складывается головоломка новой тактики. Это была уже не оборонительная позиция, это был план перевата инициативы.

— Значит, теперь мы охотимся на них, — продолжил я, останавливаясь так, чтобы видеть глаза каждого. — Но не так, как они. Мы не будем ждать удобного момента для нападения. Мы будем действовать на опережение. Выманить, изолировать, деморализовать. Сделать их пребывание в этом городе невыносимым.

Гришка, прислонившись к гнилой стойке сарая, мрачно хмыкнул.

— Лёх, да они с обрезами, профессионалы. А мы кто? Просто пацаны с улицы. В открытую супротив них идти чистое самоубийство.

Он был прав. И именно поэтому мой план был иным.

— Кто сказал что-то про открытую? — я покачал головой, и на моих губах появилась едкая, холодная улыбка. — Мы не будем с ними драться. Мы заставим их бояться теней. Создадим им такие условия, что они сами побегут отсюда, сломя голову, и их чёртов обрез им не поможет.