Я видел, как в его глазах вспыхивает и гаснет скепсис, борясь с зарождающимся интересом. Он был парнем с улицы, его мышление требовало конкретики.

— Ты хочешь сказать, запугаем? — уточнил он, всё ещё не веря моим словам.

— Нет, — поправил я. — Я хочу сказать, сломаем. Не тело, но психику. Пространство вокруг них станет враждебным. Их кровать, их еда, всё их окружение. Всё, к чему они прикасаются, будет работать против них. Они начнут сходить с ума. А сумасшедшие совершают ошибки. Очень грубые и весьма заметные.

В сарае воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением керосиновой лампы. Парни переваривали услышанное. Это был уход от привычной им уличной войны к чему-то тотальному, почти мистическому. И они чувствовали, что стоят на пороге чего-то нового.

Слова — это хорошо, но вера рождается из действия. Я видел, что Гришка всё ещё сомневается, и понимал его. Его мир строился на понятных вещах: сила, угроза, прямой удар. Я собирался показать ему нечто из области невозможного.

— Вы думаете, что для войны обязательно нужны кулаки или оружие? — спросил я, нарочито медленно обводя взглядом их лица. — Вы ошибаетесь. Нужны грамотные идеи. И правильные инструменты.

Я опустился на корточки и подобрал с земли несколько мелких камней и старых, ржавых гвоздей. Они лежали в моей ладони, обычный ничем не примечательный хлам.

— Они ищут обычного мальчишку. А мы дадим им призрака, — мои пальцы сомкнулись вокруг холодного металла и шершавого камня. — Мы не будем нападать на них. Мы будем нападать на их реальность.

Я встал и медленно прошёлся по сараю, и мои шаги отдавались глухим эхом в тишине.

— Представьте себе: человек возвращается в свою комнату, а дверь самопроизвольно захлопывается у него за спиной. Он пьёт чай, а кружка вдруг соскальзывает со стола. Он кладёт обрез под кровать, а утром обнаруживает его разобранным до винтика. Он слышит шёпот из пустого угла. Видит движение в зеркале, но за спиной — никого.

Я видел, как у Митьки побелели костяшки на сжатых кулаках. Женька невольно оглянулся в тёмный угол сарая. Даже Гришка перестал жевать травинку, которую вертел в зубах.

— Точечное воздействие на окружающую среду, — продолжил я, возвращаясь в круг света от единственной керосиновой лампы. — Невидимые уколы. Они не оставят синяков, но разъедят нервы, как выгрызает металл ржавчина.

Я раскрыл ладонь. На ней лежал один из гвоздей. Я сосредоточился, представив, как моя воля — не грубая сила, а тончайшая игла мысли — проникает в металл. Я не приказывал ему. Я предлагал ему движение.

И гвоздь на моей ладони слегка дрогнул. Не так, как от ветра, а именно дрогнул, словно живой. Медленно, почти лениво перекатился на бок.

В сарае стало так тихо, что было слышно, как где-то за стеной пискнула мышь.

— Я не буду с ними драться, — тихо сказал я, ловя их потрясённые взгляды. — Я буду их преследовать. Каждую секунду. Каждую минуту. В их собственном разуме.

Я разжал пальцы, и гвоздь, сделав изящное сальто в воздухе, с глухим стуком впился в пол. Этот звук поставил точку в споре. Теперь они верили. Они видели, что имеют дело не просто с умным парнем, а с чем-то более весомым. И это «что-то» было на их стороне.

Теперь в воздухе витала не тревога, а сосредоточенная энергия, похожая на то, что чувствуешь перед запуском сложного механизма. Они смотрели на меня, и в их глазах читалось уже не сомнение, а жадное ожидание. Они поняли правила новой игры и горели желанием в неё сыграть.

— Итак, завтра наступает время «Ч». Мы действуем. — мои слова прозвучали как щелчок взводимого курка.

Я подошёл к ящику, что служил им столом, и расчистил на нём место, мысленно рисуя карту города и перемещая по ней невидимые фигуры.

— Задачи чёткие, как удар в челюсть. Путаницы быть не должно. Митька, Женька — ваша слежка должна быть незаметной и непрерывной с самого утра. Я хочу знать, когда они выходят, куда идут, с кем говорят. Вы — мои глаза. Но помните, что вы должны быть словно тени, это очень важно. Один провал и они начнут охоту за вами.

Оба кивнули, их позы стали собранными, почти воинственными. Они понимали ответственность несмотря на юный возраст, улица быстро делает людей старше и мудрее.

— Сиплый, тебе предстоит важнейшая работа. Ты создашь для них фон. — Саказл я, а Сиплый насторожился, приподняв бровь. — Иди в свои трактиры, болтай с подвыпившими мастеровыми. Пусти слух о том, что в районе меблированных комнат «У Катерины» водится нечисть. Что место это — проклятое, ещё с прошлого года, когда там купец удавился. Шепчись, крестись, делай испуганные глаза. Пусть они почувствуют, что даже местные боятся этого места.

Уголки губ Сиплого медленно поползли вверх в хитрой ухмылке. Это была его стихия.

— Гришка, ты наш стратегический резерв и координатор. Ты связываешь все нити. Если у кого-то проблема, то он идёт к тебе. Если нужно срочно передать информацию — ты находишь меня. Ты мозг операции, пока я занят другим.

Гришка молча кивнул, его взгляд стал тяжёлым и оценивающим. Он взваливал на себя груз ответственности за своих пацанов, и ему это нравилось.

— А чем будешь заниматься ты? — спросил Митька, не в силах сдержать любопытство.

Я посмотрел на ржавый гвоздь, который снова вертел в пальцах. Он был холодным, но я уже чувствовал его скрытый потенциал, как чувствуешь напряжение в парусе перед порывом ветра.

— Я займусь главным, — сказал я тихо, и в тишине сарая мои слова прозвучали громче любого крика. — Я и создам для них персональный ад. Каждый скрип, каждый шорох, каждую внезапно захлопнувшуюся дверь. Я буду тем призраком, которым они начнут пугать друг друга по ночам.

Я обвёл взглядом этих уличных мальчишек, которые в одно мгновение стали моей частной армией, моими глазами, ушами и голосом в тёмных переулках Тулы.

— Вопросы? — спросил я, давая им последний шанс отступить.

Вопросов не было. Была только тишина, полная решимости. И в этой тишине начиналась наша война.

План был утверждён, и сарай наполнился энергией немедленного действия. Митька, Женька и Сиплый, получив свои задания, переглянулись в последний раз, и без лишних слов растворились в сгущающихся вечерних сумерках. Один за другим они выскользнули из двери, словно тени, отбрасываемые колеблющимся пламенем лампы. Я наблюдал, как они исчезают в лабиринте переулков, и мысленно пожелал им удачи. От их точности и осторожности теперь зависело многое.

В сарае остались только мы с Гришкой. Воздух, наполненный до этого таинственным шёпотом и гулким эхом голосов, внезапно стал тихим. Пылинки, поднятые нашей активностью, всё ещё кружились в круге света от керосинки, медленно опускаясь на утоптанный до плотности камня земляной пол.

Гришка потянулся, с хрустом расправляя плечи.

— Ну что, технарь, пошли? — его голос прозвучал устало, но в тонах сквозила готовность к работе.

— Веди, — коротко бросил я, утвердительно кивнув. — Чем раньше мы раздобудем нужное количество глины, тем раньше я смогу начать по-настоящему готовиться к визиту наших гостей.

Мы вышли из сарая, и свежий вечерний воздух, пахнущий остывающей землёй и дымом из печных труб, ударил в лицо наотмашь. Сумрак сгущался, окрашивая мир в сизые и лиловые тона. Гришка, не говоря ни слова, тронулся вперёд, и я последовал за ним, погружённый в свои мысли.

Мы шли через пустыри и задворки, минуя освещённые окна домов, за которыми текла чужая, неведомая нам жизнь. Гришка двигался уверенно, его тёмный силуэт легко скользил впереди, обходя лужи и кучи мусора с привычной ловкостью местного жителя. Я следовал за ним, отмечая про себя повороты и приметные места — старый дуб с обломанной веткой, покосившийся забор с полуоблупившейся белой краской.

— Далеко ещё до гончара? — спросил я, нагоняя его.

— На окраине, — бросил он через плечо. — Колчин, звать. Характер скверный, хуже не придумаешь. Гончар от Бога, слышал я, но упрям как чёрт. Если скажет нет, хоть кол на голове теши.