И в углу их комнаты, где секунду назад была лишь пустота, свет сгустился, потемнел и обрёл форму. Это была расплывчатая дымка силуэта мужской фигуры в простой одежде. Но на месте головы зияла пустота.

Реакция была мгновенной. Я не мог видеть с помощью своих устройств, но по звукам и колебаниям в пространстве был способен ощущать всё происходящее внутри.

Тот, кого я мысленно звал Недовольным, издал звук, не поддающийся описанию — нечто среднее между криком и стоном. Он отпрянул, ударившись спиной о стену, и замер, уставившись на видение широко раскрытыми, полными чистого, животного ужаса глазами. Его рука с зажатым в ней ножом бессильно опустилась.

Бас, всегда такой уверенный, медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по силуэту, задержался на зияющей пустоте вместо головы… и он перестал дышать. Его могучая грудь замерла в полувдохе.

Они не кричали, лишь смотрели на эту немую, безголовую тень, и их реальность, выстроенная на силе, жестокости и примитивной логике, дала трещину, грозя развалиться вдребезги.

А я, сидя в сарае, чувствовал, как связь с Тенью истончается, становится зыбкой, как паутинка. Я не знал, сколько ещё продержусь. Секунду? Десять секунд? Но почти видел их лица. И понимал, что даже мгновения этого безумия хватило с лихвой.

Они застыли, парализованные видением, их разум отказывался обрабатывать эту немую, безголовую реальность. Я чувствовал, как последние капли сил уходят на поддержание проекции. Ещё секунда и я рухну.

И тогда я вложил всё, что осталось, в последний, отчаянный рывок.

Я отпустил Тень. Она растворилась в воздухе, оставив после себя лишь дрожащую пустоту. Но в этой оглушительной тишине, пока они ещё не успели перевести дух, я выдал Голос.

Единый, собранный из дюжины «шёпотов» хор, слившийся в один глас с низким, металлическим тембром, не имевшим ничего общего с человеческим. Он прозвучал не с одного направления, а сразу везде, практически внутри их собственных черепов, в самом воздухе, который они вдыхали.

Фраза была проста, как приговор, и не оставляла места для сомнений:

«Уходите! Или останетесь здесь навсегда…»

Эффект был мгновенным. Я услышал через «Ухо» сдавленный, истеричный вопль, грохот отброшенного оружия, топот ног, рвущихся к выходу, несущихся прочь, ломая дверь.

А я.… Я застонал и рухнул на колени в пыль чердака, чувствуя, как связь рвётся, а мой мир погружается в липкую, безразличную черноту. Я сделал это. Ценой всех своих сил, но сделал.

Я пришёл в себя от приступа сухого, рвущего глотку кашля. Сознание вернулось ко мне нехотя, словно продираясь сквозь зыбучие пески. Первым пришло осязание. Жёсткие, пыльные доски пола чердака вдавились в мою щёку. Затем уже всё тело отозвалось глухой, свинцовой болью в каждой мышце, суставе, связке. Голова раскалывалась, в виски отдавались тяжёлые удары, совпадающие с пульсом. Во рту стоял мерзкий привкус пыли и железа.

Я лежал, не двигаясь, проводя ментальную инвентаризацию урона. Внутри была пустота. Не усталость, а именно выжженная, холодная пустота, как в котле паровоза, из которого только что выпустили всё давление. Попытка сконцентрироваться вызвала лёгкую тошноту. Мысли плыли вязко и медленно, словно густой мазут.

И тут же, из этого мазута, всплыло яркое, обжигающее воспоминание. Тень в углу комнаты. Нарисованные в моём воображении искажённые ужасом лица наёмников.

— Сработало, — констатировал я сам для себя, но сама мысль была какой-то пустой и безрадостной. А следом, накрывая её, пришла вторая, строгая и чёткая: «Но какой ценой?»

Я перешёл эту черту. Раньше магия была инструментом: паяльником, молотком, ключом. А сегодня… сегодня я использовал её как дубину, как оружие устрашения, ломающее пусть не кости, а дух. С другой стороны, выбор был не велик, а из двух зол выбирают меньшее.

Сдавленно кряхтя, я заставил себя оттолкнуться от пола и сесть. Мир поплыл перед глазами. Я опёрся спиной о дощатую стену, чувствуя, как грубо обработанная поверхность цепляется за рубаху. Взгляд упал на запылённое слуховое окно. Сквозь грязное стекло пробивался свет убывающей луны.

— Надо убираться отсюда, и поскорее!

Мысли натыкались на вязкую пустоту, замедлялись и тонули в ней.

И тогда, из этой пустоты, как вспышка магния у фотографа, вырвалось окончательное воспоминание. Не обрывки, а цельный, чёткий кадр, вставший перед внутренним взором.

Тот самый миг. Высокий, со шрамом, и его коренастый напарник. Их испуганные голоса, искажённые не просто страхом, а животным, первобытным ужасом перед тем, что не укладывалось в их понимание реальности. Я не просто напугал их. Я впечатал в их сознание один-единственный, простой и неоспоримый импульс: 'БЕГИТЕ ИЛИ УМРЁТЕ!!!

И они побежали. Сломя голову, воя от ужаса, роняя оружие.

— Сработало, — повторил я себе снова, и теперь эти слова обросли смыслом.

Я медленно повернул голову, чувствуя, как хрустят позвонки. Взгляд упал на мои руки, лежащие на коленях. Обычные руки. Пальцы, способные и на тончайшую настройку механизма, и на то, чтобы внушить другому человеку панический, всепоглощающий страх.

Горький привкус во рту стал ещё сильнее, моему организму сейчас было плохо.

Просто осознавать проблему было мало, требовалось срочно начинать действовать. Лежать здесь и упиваться последствиями собственной победы и не позаботиться о самом себе значило проиграть. Эта отточенная мысль, как резец, прочертила в уставшем мозгу четкую линию.

Запыленное окно в конце чердака стало светлее. Серебристый лунный свет расчертил ночной город резкими тенями, кому-то доставляя сказочные сны, а кому-то лютые кошмары. Забыв о вчерашних радостях и печалях, город спал. А я, как последний бродяга, торчу на чужом чердаке, весь в пыли и с лицом, не обещающим ничего хорошего.

— Теперь мне потребуется долгое восстановление, — беззвучно произнёс я, сделав первый, самый трудный шаг к выходу.

Я уже почти добрался до люка, когда скрипнула нижняя ступенька. Резко остановившись, я прислушался, тело автоматически напряглось, готовясь к худшему. В проёме показалась знакомая фигура.

Гришка стоял, слегка сгорбившись, его лицо было бледным в серых сумерках. В глазах читалось странное сочетание — облегчение от того, что я на ногах, и новый, почти суеверный оттенок уважения, которого раньше я у него не замечал.

— Живой? — его голос прозвучал хрипло и негромко. Он медленно поднялся на чердак, окинул взглядом мою запылённую фигуру. — Я уж думал, ты тут того… Богу душу отдал. Опасаться стали… после всего, что там произошло.

Я кивнул, всё ещё экономя силы.

— Они сбежали, — коротко доложил Гришка, подойдя ближе. — Сопли пузырями. Кричали, что тут «нечисто», что тут демоны. — Он мотнул головой в сторону переулка. — Уже, наверное, из города смылись. Местные уже шепчутся. Говорят, и в правду место проклятое.

В его голосе тоже сквозила тень того самого суеверного страха. Моя психологическая атака сработала даже лучше, чем я ожидал.

Гришка замолчал, его взгляд стал тяжёлым и грустным.

— Меньшиков теперь тебя не просто возненавидит, — его голос прозвучал тише, но оттого только весомее. — Он тебя испугается ещё больше прежнего. А испуганный зверь, как ты знаешь, кусается больнее и подлее. Будь готов, Алексей. Он не спустит это так просто.

В его словах не было паники, лишь трезвая оценка угрозы, которую я не мог игнорировать. Он был прав. Война только начиналась.

Я кивнул, понимая его лучше, чем если бы он произнёс целую речь. Мои собственные мысли полностью пришли в себя и теперь текли в том же ключе, расчётливо и холодно.

— Спасибо, Гришка. За всё, — мой голос прозвучал сипло и низко, но в нём слышалась сталь. Я сделал паузу, переводя дух. — Давай встретимся вечером, в кузнице. Обсудим, что нам делать дальше.

Он коротко, по-деловому кивнул. Никаких лишних слов. Угроза была осознана, план действий на ближайшие дни определён.