Время тянулось невыносимо медленно. Солнечные пятна на полу ползли, как живые, постоянно меняя свою форму и периодически пропадая из-за проплывающих по небу облаков. Где-то вдали слышался колокольный звон, крики детей, играющих на улице, целый мир жил своей жизнью, пока я сидел в этой гробнице и воровал звуки из жизни двух убийц.

В один из таких сеансов я уловил нечто новое. Из-под вороха бытовых вибраций проступил другой, более резкий и тревожный ритм. Басистый голос, который обычно бубнил ровно, внезапно взвился до металлического звона. Я не разобрал слов, но ясно почувствовал гнев. Короткие, отрывистые вибрации, он бил кулаком по столу? Затем визгливый, оправдывающийся тон второго. Они ссорились.

Маленькая, холодная победа расцвела у меня в груди. Это была первая трещина. Они ссорились не из-за меня, возможно. Может быть из-за денег, выпивки, чего-то бытового. Но это было неважно. Важно было то, что их железная, профессиональная уверенность дала сбой. В их крепости, которую я штурмовал тишиной и намёками, появилась первая брешь.

Я снова вышел из контакта, прислонившись горящим лбом к прохладной стенке сундука. Физически я был на грани. Казалось, каждый мускул, каждая клетка моего тела кричала от усталости. Но, с другой стороны, я чувствовал прилив сил. Это работало. Мой, пусть и несовершенный, метод работал.

Я посмотрел в щель. Дом стоял всё так же безмятежно. Никто не подозревал, что совсем рядом, в гниющем чреве старого сарая, сидит паук и по едва уловимым вибрациям паутины начинает чувствовать, как дрогнула его добыча.

— Держись, Алексей, — прошептал я сам себе, вытирая рукавом пот со лба. — Сегодня вечером они не уснут. А ты… ты заставишь их нервничать.

Жара на чердаке становилась невыносимой. Воздух превратился в густой, раскалённый сироп, которым было больно дышать. Пыль, поднятая моими неосторожными движениями, прилипала к потной коже, забивала нос. Я сидел, скрестив ноги, на своём посту, чувствуя, как влага из фляги, выпитая час назад, давно уже превратилась в пар над кожей и туман в голове. Но физический дискомфорт был лишь фоном, главная битва происходила внутри.

Мои «Уши» по-прежнему ловили звуки из комнаты. Ссора утихла, сменившись тяжёлым, недовольным молчанием. Они были там, запертые в своих четырёх стенах, как и я в своих. Два хищника в клетках, только они ещё не знали, что их клетка теперь принадлежит мне.

Закрыв глаза, я снова погрузился в тот едва уловимый звуковой ландшафт. Бас, судя по равномерному дыханию, дремал в кресле. Второй, недовольный, неспешно шагал по комнате, его шаги были резкими, нервными. Идеальная обстановка для первого удара.

В этот раз я сосредоточился на «Шёпоте», а вернее на концепции, вложенной в него. Не «заставь вибрировать», а «породи звук, рождённый тишиной». Я послал тонкий, сфокусированный импульс воли в трубку, спрятанную в щели под кроватью недовольного. На том конце, глиняный «Шёпот» должен был отозваться.

И отозвался.

Через своё «Ухо» я буквально почувствовал рождение звука. Это был едва уловимый, протяжный вздох, похожий на звук, который издаёт ветер, заигрывая с пустой бутылкой. Что-то среднее между шелестом и стоном.

Шаги недовольного замерли. Полная тишина воцарилась в комнате. Я представил его лицо, наверняка вытянувшееся от непонимания, глаза, вглядывающиеся в пространство комнаты. Он прислушивался. Я выдержал паузу, давая ему время осмыслить, усомниться в собственном слухе. Потом второй импульс. На этот раз другой «шёпот», спрятанный внутри старого кресла, издал короткий, сухой скрип, будто по нему провели ногтем.

На этот раз последовала реакция. Резкая, отрывистая вибрация, он, наверное, дёрнулся или отшатнулся. Потом его голос, уже не бубнящий, а резкий и испуганный, прорезал окружающую его тишину. Он обратился к коллеге: «Эй, ты слышал?»

Ответом ему было лишь сонное ворчание. Напарник, естественно, ничего не слышал. Маленькая трещина между ними должна превратиться в пропасть непонимания. Один должен начать сходить с ума, другой считать его поехавшим параноиком.

Я ухмыльнулся в пыльном полумраке чердака. Улыбка получилась уставшей и безрадостной, как и всё в этом аду. Но это работало. Я перестал беречь силы. Пора было поднимать ставки.

Я послал следующий импульс, но уже не в одно, а в три своих устройства одновременно.

Из-под кровати, из развалившегося кресла и из щели в половице, с трёх разных сторон родился звуковой хаос. Один «шёпот» выл тонко и протяжно, словно ветер в печной трубе. Второй шипел, как разъярённая кошка. Третий бормотал что-то невнятное и бессвязное, будто чей-то бред в горячке. Звуки накладывались друг на друга, создавая жуткую, дисгармоничную какофонию, заполнившую всю комнату.

— Слышишь⁈ — уже почти кричал Недовольный, и в его голосе слышалась отчаянная истерика. — Да очнись, болван! Они повсюду!

Ответом ему был нарастающий, злой рёв здоровяка:

— Заткнись, придурок! Ты меня сейчас до ручки доведёшь! Кончай трепаться!

Но я не позволил бы ему «заткнуться». Пока они кричали друг на друга, я активировал оставшиеся «шёпоты», спрятанные в других углах. Комната буквально заговорила. Теперь звуки доносились отовсюду: с потолка доносился плач, из-за печки раздался сдавленный смешок, из тёмного угла шкафа послышались шуршание и щелчки.

Это уже не было случайным шумом. Это была осада. Атака на их слух, на их нервы, на их рассудок. Они замолчали. Я чувствовал через «Ухо» их тяжёлое, прерывистое дыхание. Они стояли спиной к спине, вглядываясь в дрожащие тени от керосиновой лампы, сжимая в белых от напряжения пальцах оружие, которое было бесполезно против призраков, внезапно населивших их дом.

Воздух в их комнате сгустился от страха. Я выдохнул и отпустил все «шёпоты» разом. Наступила оглушительная, звенящая тишина, куда более страшная, чем предшествующий ей шум.

Они не двигались, замерев в ожидании. Они будто понимали, что это затишье перед бурей. И в этом они были правы.

Теперь наступал черёд главного акта. Всё, что было до этого, всего лишь разминка. Я перевёл своё сознание на «Дрожащую Тень», чувствуя, как последние резервы воли устремляются в глиняную пластинку, спрятанную в самом тёмном углу их спальни.

«Дрожащая Тень». Согласен, название так себе, но в книге подобное устройство вообще не имело имени. Там был упор лишь на механику самого процесса. Я создавал его без надежды на успех, но вроде получилось.

С виду такая себе глиняная пластина, нагретая над пламенем свечи так, что одна из сторон стала матово-чёрной. Иглой я нанёс на эту поверхность сеть тончайших, почти невидимых каналов, это был не просто рисунок, а схема для управления светом. Принцип был не в создании голема, а в проекции образа. Пластина должна была не двигаться сама, а искажать свет вокруг себя, поглощая его и формируя в воздухе дрожащую, нестабильную тень. Чистую иллюзию, но требующую филигранного контроля.

Я перевёл своё сознание на устройство, чувствуя, как последние резервы моей силы устремляются в глиняную пластинку. В памяти всплыли строчки из книги, глава «О фантомах и миражах». Автор сухо, с множеством оговорок, описывал принцип «эфирно-световой проекции», создания стабильного иллюзорного образа за счёт тончайшего искажения света волевым импульсом. Теория была ясна, но практических указаний, как долго это может длиться, не было. Я был первокурсником, впервые запускающим сложнейший прибор, не зная, выдержит ли он нагрузку. И выдержу ли её я сам.

— Главное — чёткость концентрации, а не сила напора, — твердил я себе, как мантру, выдержку из книги. Но что выбрать, какой образ? Гигантский паук? Демоническая рожа? Нет. Эти ребята, бравшие заказ на подростка, были приземлёнными животными. Их бы не испугало неведомое, лишь то, что выглядит как часть их мира.

И образ пришёл сам, простой, как удар ножом, и жуткий, как незаживающая рана от него же. Тень человека без головы.

Я вложил этот образ в устройство, чувствуя, как глина на том конце жадно впитывает мой замысел, превращая его в проекцию для самого света.