Я вышел на освещённую улицу. Воздух, пахнущий дымом и вечерней прохладой, показался мне самым сладким за всю жизнь. Я не просто выжил, и не просто победил. Я посеял семя страха в душе своего врага. И это было куда надежнее, чем сломанные ребра.

Но я отдавал себе отчёт: посеяв страх, я вырастил ярость и ненависть. Униженный зверь опаснее голодного. Меньшиков не оставит это просто так. Его ответ будет иным — не уличной дракой, а чем-то более изощрённым, ударом из тени, где его деньги и связи будут иметь вес. Начиналась другая война, и мне нужно было быть готовым к ней.

Победа была не в силе, а в контроле. Над ситуацией. Над собой. Это был новый уровень. И я только начал его постигать.

Я не бежал, а неспешно шёл. Медленно, собрав волю в кулак, чтобы ноги не подкосились. Каждый шаг отдавался в ключице тупой, размытой болью, но я держал осанку. Поворачивать голову, чтобы посмотреть на поверженного Меньшикова, было бы слабостью. Я и так знал, что увижу — разбитого, униженного человека, впервые столкнувшегося с чем-то, что нельзя купить, запугать или сломать кулаками.

Звуки сзади — приглушённые стоны, сдавленные ругательства, торопливые шаги его приспешников, поднимающих своего лидера, для меня были музыкой. Не торжествующей, а холодной и безжалостной. Это был звук моего первого настоящего поля боя в этом мире. И я вышел с него победителем.

Я свернул за угол, и только тогда позволил себе остановиться, прислонившись лбом к прохладному кирпичу соседнего дома. Тело вдруг стало ватным, колени снова затряслись, а в ушах зазвенело. Я глубоко, с усилием вдохнул. Воздух пах дымом, лошадьми и далёким запахом свежего хлеба. Обычный вечерний город. А я только что в одном из его переулков вёл войну на грани реальности.

Использовал всё. Каждую каплю сил. И физических, и ментальных. Я вытянул правую руку. Пальцы дрожали. Ключица, вероятно, не сломана, но ушиблена серьёзно. Рука ноет.

Но сквозь физическую разбитость пробивалось иное чувство — острое, холодное, трезвое осознание. Я не просто выжил, я победил.

Магия — это не шпага, которую можно выхватить и блистать. Это набор отмычек. Тонких, специфических, требующих не силы, а понимания. Камень был бесполезен. Гвоздь стал иглой. Вода — зеркалом. А страх в душе врага — самым острым клинком.

Они думали, что имеют дело с мальчишкой. А я им показал тень Воеводы. Всего лишь краешек, но и этого хватило.

Я оттолкнулся от стены и снова пошел, уже более уверенным шагом, направляясь к дому Гороховых. Мысли работали четко, анализируя, систематизируя.

Меньшиков не смирится. Унижение такого масштаба он не проглотит. Теперь он будет бояться, да. Но страх либо ломает, либо делает человека смертельно опасным. Он явно был из тех, кого страх заставит быть ещё опаснее.

Значит, нужно стать сильнее и быстрее.

Я вспомнил книгу. «Воля, впечатанная в материю». Сегодня я впечатывал её и в грязь, и в ржавое железо. Это сработало. Но это были импровизации, жесты отчаяния. Нужна система, нужны эксперименты. И нужна та самая глина.

Я добрался до калитки дома Гороховых. В окнах горел свет. Где-то там Эдик, Раиса, Кузьма… Мелкие бытовые интриги. Они вдруг показались такими незначительными. Я только что столкнулся с чем-то настоящим. С угрозой, которая могла меня уничтожить. Но не смогла.

Я расправил плечи, игнорируя боль. Вошёл во двор. Мне предстояло пройти через кухню, увидеться с прислугой, возможно, столкнуться с кем-то. Они должны были видеть не избитого, испуганного мальчика, а того, кем я стал. Человека, прошедшего через огонь и вышедшего из него закалённым.

Я толкнул дверь в прихожую. Воздух пах щами и свежим хлебом. Из кухни на втором этаже доносились голоса.

Они не знают, что я только что вёл свою первую настоящую войну. Они увидят только грязь на одежде и, возможно, синяки. Но я-то знаю.

Я сделал последнее усилие, стряхнул с себя остатки слабости и шагнул внутрь. Моя походка была твёрдой. Взгляд — спокойным и прямым. Пусть они видят. Пусть гадают.

Война только началась. Но я только что доказал сам себе, что у меня есть оружие, чтобы её вести.

Дверь в прихожую дома Гороховых затворилась за мной с глухим стуком, отрезая от прохладной вечерней свободы. Внутри дома пахло простой едой, воском и тем особым запахом затхлого благополучия, который висел здесь всегда. На кухне что-то обсуждали, не громко, но довольно эмоционально.

Я застыл на мгновение, давая глазам привыкнуть к тусклому свету керосиновой лампы. Каждый мускул ныл, но больше всего пылала ключица, на которую обрушился удар Меньшикова. Хорошо хоть, лицо почти не задели. Небольшой синяк на скуле — мелочь.

Пока я снимал запачканный грязью и ржавчиной сюртук, из кухни вышла Фёкла, неся тазик с помоями. Увидев меня, она остановилась как вкопанная, и ее круглые глаза стали еще круглее.

— Батюшки-святы! Алексей Митрофаныч! Да на вас лица нет! И одёжа-то вся, да вы где-то упали, родной?

— Не совсем, Фёкла Петровна, — мой голос прозвучал немного хрипло, но я заставил его быть ровным. — Просто вечерняя Тула оказалась не слишком гостеприимной, а дороги в проулках не совсем ровные. Ничего страшного.

Я двинулся к лестнице, а Фёкла проводила меня взглядом, полным искренней, хоть и простоватой тревоги. Ещё один штрих к портрету — в этом доме я был для неё «несчастным барчуком», и сегодняшний вид лишь укреплял это убеждение.

Поднявшись на свой чердак, я щёлкнул замком. Только здесь, в своем убогом убежище, я позволил себе расслабиться. Вернее, сменить вид напряжения. Физическую боль на ментальное сосредоточение.

Зажег лампу. Оранжевый свет робко очертил знакомые контуры: кровать, стол, шкаф. Я подошёл к умывальнику и плеснул прохладной воды на лицо. Вода смыла пот и грязь, но не могла снять усталость. Я стоял, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркале. Бледное лицо, небольшой тёмно-багровый синяк на скуле, запавшие глаза. Но в этих глазах горели не страх и отчаяние, а холодный, аналитический огонь.

Сейчас нужно было понять масштаб ущерба. Трястись от каждого движения уж точно не вариант.

Я медленно, стараясь не провоцировать боль, лёг на кровать. Дыхание было прерывистым, глубокий вдох отзывался резью в ключице. Закрыв глаза, я попытался отрешиться от ноющих сигналов тела. Если я могу чувствовать структуру металла, его усталость, его трещины… почему бы не попробовать с собственной костью? В конце концов, это тоже материя. Более сложная, организованная, но всё же материя.

Это была безумная идея. Но все мои удачные прорывы в этом мире начинались с совершенно безумных идей.

Я начал с дыхания. Выровнял его, войдя в медленный и размеренный ритм. Затем перенёс фокус внимания внутрь, на источник той самой ментальной силы, что оживляла солдатиков и заставляла дрожать гвозди. Я представил её не как сферу света, а как тонкий, упругий луч — скальпель сознания.

И повёл этим лучом вдоль ключицы, туда, где боль была острее всего.

Ощущения были смутными, размытыми. Это не было зрение. Скорее… тактильное эхо. Я чувствовал плотную, упругую структуру мышц, затем — твёрдую, живую поверхность кости. И на ней тончайшую линию-трещинку. Она была неглубокой, но именно она, подобно сколу на втулке тачки, вызывала эту острую боль при движении. Перелома не было. Была микротравма, которую организм залечил бы сам за неделю-другую. Но у меня не было этого времени, мне нужно здесь и сейчас.

Принцип я использовал тот же. Не чинить силой, не сращивать магией, чего я просто не умею, по крайней мере пока, а лишь уговорить, ускорить.

Я изменил характер импульса. Сделал его не острым и диагностическим, а тёплым, наполняющим, непрерывным. Я не представлял, как срастается кость — мои познания в биологии были слишком поверхностными для этого. Но я представлял себе общий принцип. Я направлял поток воли в ту самую трещину, не пытаясь её «склеить», а создавая идеальные условия для того, чтобы тело сделало это само, но в десятки раз быстрее. Я был не целителем, но катализатором.