Но времени на дальнейшее наблюдение не было. Меньшиков уже был передо мной. Его удар, направленный в солнечное сплетение, я парировал предплечьем, и кость отозвалась глухой болью. Боль пронзила всю руку. Физически он был сильнее меня, намного сильнее. И теперь он бил на поражение, понимая, что все эти странности отнюдь не случайны.

— Колдун ты что ли деревенский? — просипел он, пытаясь схватить меня за волосы.

Я рванулся назад, споткнулся о ту же колею и рухнул на одно колено. Рука снова ушла по запястье в жижу. И снова — импульс. Теперь в саму лужу. Не в комок, а в площадь. «ЦЕПЛЯЙ! ТОРМОЗИ!»

Меньшиков, сделавший следующий шаг, вдруг почувствовал, что его начищенные туфли будто приросли к земле. Он не увяз по-настоящему, нет. Но его уверенный шаг споткнулся о внезапную, аномальную вязкость под ногами. Он взглянул вниз с долей секунды недоумения — и этого было достаточно.

Я поднялся с колена. Не как побеждённый, а как охотник, нашедший, наконец, слабость зверя. В кармане в моей левой руке снова лежал камень. Гладкий, холодный, непокорный. Я не посылал в него импульс. Я просто сжал его, чувствуя его твердость, его пассивное сопротивление. И в этот миг он стал символом силы.

Я посмотрел на Меньшикова, и впервые за всю эту стычку я увидел в его глазах не злость, не ненависть, а чистый, неприкрытый страх. Он столкнулся не с жертвой, а с чем-то неопознанным, перед чем его грубая сила была бесполезна.

Ярость Меньшикова, подпитанная страхом, однако достигла точки кипения. Он больше не был холодным аристократом — теперь это был разъярённый бык, готовый растоптать всё на своем пути. Его очередной выпад был слепым и мощным, но лишённым какой-либо техники. Я снова ушёл в сторону, чувствуя, как его кулак прошёл совсем рядом с моей щекой.

Он теряет голову. Это хорошо. Но его сила от этого не уменьшается. Один прямой удар и мне конец.

Мой взгляд метнулся по сторонам, выискивая новое оружие, новую точку приложения воли. И я увидел её. Старый, ржавый водосток, отходивший от стены склада. Одна из его железных скоб, державших трубу, почти оторвалась и торчала под углом, напоминая звериный клык.

Идея родилась мгновенно. Я не стал рвать её магией, металл был слишком массивен. Но я мог сделать другое.

Отступая под градом бессистемных ударов Меньшикова, я подвёл его к этому водостоку. Он, ослеплённый гневом, не замечал ничего вокруг, кроме моей фигуры.

— Стоять, мразь! — рычал он, пытаясь поймать меня в углу.

В этот миг я послал импульс. Не в скобу, а в стену вокруг неё, в старые, сыпучие кирпичи, в которые она была вкручена. Я не пытался их разрушить. Я представил их структуру — довольно рыхлую, крошащуюся. И послал тончайшую, вибрирующую волю: «РАССЫПЬСЯ!»

Эффект был не мгновенным, но весьма ощутимым. Из-под скобы посыпалась мелкая кирпичная пыль, а сам железный «клык» с противным скрипом накренился ещё сильнее.

Меньшиков, делая очередной размашистый удар, не рассчитал расстояние и задел плечом этот выступ. Этого оказалось достаточно. Ослабленная скоба с глухим металлическим стоном окончательно вырвалась из стены и с грохотом упала ему на плечо, не причинив, правда, серьёзной травмы, но оглушив и отбросив его в сторону. Он вскрикнул больше от неожиданности и унижения, чем от боли.

— Ты… ты… — он не мог подобрать слов, отряхивая с плеча ржавчину. Его ярость достигла пика. — Я тебя сломаю! Руки! Ноги! Будешь ползать!

Он снова пошёл на меня, но теперь его движения стали более осторожными и расчётливыми. Он начал понимать, что окружение играет против него. Ванька наконец содрал с лица большую часть грязи, отплевываясь и хрипя. Теперь против меня было двое почти полнокровных бойцов, и один из них — оскорблённый и осторожный Меньшиков.

Положение стало критическим. Два против одного, в узком пространстве. Мои силы были на исходе, ключица горела огнём, а ментальная энергия, затраченная на импульсы, оставила в голове тягучую, звенящую пустоту.

Отступать. Нужно отступать. Но как?

И тут мой взгляд упал на валявшуюся у стены старую, поломанную деревянную тачку — такой же символ этого места, как и ржавый водосток. Её колесо было сломано, но сама конструкция ещё держалась.

Я отскочил к ней, преследуемый двумя тенями. Меньшиков и Ванька двигались синхронно, отрезая мне пути к отступлению. Я наклонился, делая вид, что хочу поднять тачку и швырнуть её в них. Это был блеф.

Но Ванька, наученный горьким опытом, инстинктивно отпрянул. Меньшиков же, наоборот, ускорился, решив, что я загнан в угол и уже отчаялся.

И в этот момент я послал свой последний импульс. Но не в тачку. В ту самую лужу, что была перед ней. Но на этот раз — иначе. Я сконцентрировался не на всей луже, а на её поверхности. Я представил её не липкой, а… зеркальной и гладкой. Я послал команду не «ЛИПНИ!», а «ОТРАЗИ!».

Я, естественно, не менял физические свойства воды. Это было бы для меня сейчас невозможно. Но я изменил то, как свет падал на её поверхность, создав на мгновение иллюзию идеально ровного, скользкого льда. Иллюзию, усиленную моей волей.

Меньшиков, бежавший на меня, увидел под ногами не грязную лужу, а внезапно появившуюся блестящую, опасную поверхность. Его мозг, уже настороженный странностями, среагировал мгновенно. Он инстинктивно попытался затормозить, и поскользнулся на самом деле — ведь лужа была скользкой и без магии — и, тяжело рухнув на одно колено, выругался.

Этой секунды мне бы хватило, но я не стал его добивать. Было достаточно, что я заставил их усомниться в своей силе. Это была тактическая победа. И урок для меня. Один из самых важных уроков: моя магия — это не штурмовой молот, это скорее ломик, который можно вставить в трещину реальности и перевернуть всё с ног на голову.

Они замерли, образуя полукруг. Меньшиков, все ещё на одном колене, тяжело дышал, его сюртук был испачкан грязью и ржавчиной. Ванька стоял чуть позади, его взгляд метался между мной и своим патроном, полный животного страха перед непонятным. Третий, тот самый Широкий, только сейчас начал приходить в себя, балансируя на здоровой ноге.

Я стоял, опираясь спиной о холодную стену, пытаясь скрыть дрожь в ногах, вызванную выбросом магической силы. Ключица пылала огнём, левая рука почти не слушалась. Запас ментальной силы был исчерпан до дна. Но отступать было некуда — они перекрыли единственный выход из переулка.

И тогда я пошел ва-банк.

Вместо того чтобы готовиться к обороне, я выпрямился. Боль пришлось отодвинуть в самый дальний угол сознания. Я медленно, с преувеличенным спокойствием, стряхнул с руки налипшую грязь. Движение было неестественно плавным.

— Ну что, Аркадий? — мой голос прозвучал глухо, но абсолютно ровно, без тени напряжения. — Устал? Или просто понял, что твои деньги и связи не могут разбить мою голову о стену?

Он поднял на меня взгляд, полный ненависти. Но в глубине его глаз читалось нечто новое — растерянность. Он не понимал, почему я не бегу, почему не умоляю о пощаде.

— Я тебя… — начал он, пытаясь подняться.

— Заткнись, — отрезал я, и в этих словах не было крика, звучала только ледяная сталь. Я сделал шаг вперёд. Всего один. Но этого хватило, чтобы Ванька инстинктивно отпрянул. — Ты проиграл. Ещё до того, как вошёл в этот переулок. Потому что ты думал, что имеешь дело с мальчишкой. А я оказался вовсе не тем, на что ты рассчитывал.

Я смотрел на Меньшикова, который наконец поднялся, опираясь на стену. Мы стояли в двух шагах друг от друга. Я видел капли пота на его висках, мелкую дрожь в руках. Его моральный дух был надломлен. Оставалось лишь добить.

Я медленно поднял правую руку, развернув ладонь перед ним. На ней не было ничего — ни камня, ни гвоздя. Но он смотрел на неё, как кролик на удава.

— Я не буду тебя бить, Аркадий, — сказал я, пожалуй, даже несколько разочарованно. — Это было бы слишком просто. Слишком… по-твоему. Я просто хочу, чтобы ты запомнил.

Я повернулся к нему спиной. Самый рискованный шаг за всю эту схватку. Но я знал — он сломлен. Я медленно, не оглядываясь, пошёл к выходу из переулка. Каждый шаг отдавался болью во всем теле, но спина оставалась прямой, а нос — гордо поднятым.