Это требовало невероятной концентрации. В висках застучало, по телу проступил холодный пот. Я чувствовал, как едва начавшая восстанавливаться магическая сила уходит, словно вода в песок. Но я также чувствовал… отклик. Едва уловимый, на грани реальности. Словно где-то в глубине тканей что-то отозвалось на мой призыв, какие-то процессы заработали в ускоренном темпе.

Прошло, может быть, десять минут, может быть полчаса. Я не следил за временем. Когда я наконец пришёл в сознание и открыл глаза, то почувствовал себя выжатым, как лимон. Голова была снова тяжёлой и пустой, как после всех моих манипуляций в том переулке.

Но я сделал осторожный, пробный вдох. Глубокий.

Боль отозвалась — да, всё ещё ноющая. Но того острого, режущего спазма, что был раньше, его не стало. Я осторожно провёл пальцами по ключице. Чувствительность сохранилась, но пылающий очаг боли погас, превратившись в простой синяк.

Я медленно сел на кровати. Усталость была всепоглощающей, но сквозь неё пробивалось новое, трезвое осознание.

Я только что… провёл самодиагностику. И ускорил регенерацию. Это было не магией жизни и смерти из сказок. Это была прикладная, инженерная магия, применённая к биологическому механизму. Принцип рычага. Я не создавал энергию из ничего, а перенаправлял и усиливал то, что уже было.

В блокноте, куда я заносил свои наблюдения о магии, нужно было сделать новую запись. Гипотеза: воля может влиять не только на неорганическую материю, но и на биологические процессы, выступая катализатором. Ограничения и побочные эффекты пока неизвестны.

Я потушил лампу и лёг в темноте, прислушиваясь к своему телу. Оно всё ещё болело, но теперь это была боль управляемая, знакомая. Как после тяжёлой тренировки.

Завтра предстоял новый день. Новая работа. Новые столкновения. Но теперь у меня было ещё одно оружие. И понимание, что границы моих возможностей — это лишь те рамки, которые я сам пока что не нашёл способа, как переступить.

Внезапно возникшая дикая жажда заставила меня подняться. Эффект от ментального «ремонта» дал вполне ожидаемую отдачу — тело, лишённое запасов магической энергии, требовало компенсации. Я вышел из комнаты, намереваясь пробраться на кухню за водой, как вдруг тень в конце коридора шевельнулась.

Я замер, мгновенно собранный, рука сама потянулась к тому месту на поясе, где когда-то, в прошлой жизни, висел добротный клинок. Но там было пусто, да и виновником моей настороженности был не Эдик или дворовые.

Из тени вышла Таня Горохова, дочь моего дяди и, по совместительству, моя троюродная сестра. Это самый лояльный ко мне человечек из всего семейства Гороховых. Она была в простом домашнем платье, без кринолина и кружев, и в руках держала книгу, прижимая её к груди, словно щит. Лунный свет из окна падал на её бледное лицо, делая его ещё более хрупким. Но в её глазах, широко распахнутых, не было ни каприза, ни барской снисходительности. Только тревога и жгучее любопытство.

— Алексей? — её голос был тише самого тихого шёпота.

Я кивнул, не двигаясь с места.

— Таня, не спится? — спросил я, улыбнувшись и слегка расслабившись.

Она подошла ко мне ближе, и её взгляд выхватил из полумрака как синеву на моей щеке, так и мою осторожную, немного скованную позу.

— Ты… Ты же весь избит, — прошептала она, и в её голосе прозвучало это не как наблюдение, а почти как укор. — Что случилось? Это… — она запнулась, словно боялась произнести имя. — Это Эдик?

Я коротко и тихо рассмеялся. Смех вышел сухим и колким.

— Твой брат? Нет. Он бьёт исподтишка. Обыскивает комнаты, когда никого нет. Это было бы ниже его достоинства — встречаться лицом к лицу. Нет, это был кое-кто, чьи амбиции оказались больше его способностей.

Я видел, как она переваривает мои слова. Её пальцы сжали переплет книги так сильно, что побелели костяшки.

— На улице? — спросила она, и её взгляд стал ещё пронзительнее. — Сегодня? Но кто? В Туле все друг друга знают… Кто посмел бы тронуть… — она снова запнулась, не решаясь сказать «родственника Гороховых».

— Тронуть того, на кого всем плевать? — я закончил за неё фразу, и в моём голосе не было обиды, лишь констатация факта. — О, такие находятся всегда. Особенно, если им кажется, что ты наступил на их гордость.

Я сделал шаг вперёд, намеренно пройдя через луч лунного света, чтобы она лучше разглядела мое лицо — не жалкое, а спокойное, хоть и уставшее. Я видел, как её взгляд скользнул по синяку, по ссадине на шее.

— Их было несколько? — выдохнула она.

— Трое, если быть точным, — ответил я, и в этом не было хвастовства, лишь уточнение, от которого по её лицу пробежала тень ужаса. — Но, кажется, я оставил у них не менее яркие впечатления.

Она молчала несколько секунд, и в тишине коридора было слышно только наше дыхание. Она собиралась с мыслями, видимо перебирая в голове возможных кандидатов.

— Это… — она проглотила комок в горле. — Это не кузнец ли Гаврилов? Он вечно пьяный и буянит… Или… может, сын купца Ермолаева? Он вспыльчивый…

— Нет! — Я покачал головой, не отрывая от неё взгляда. — Это был не пьяный дебош и не бытовая ссора. Это была целенаправленная засада. Кто-то, кто считает, что имеет право карать и миловать. Кому само моё существование здесь, в этом городе, оказалось, как заноза в горле.

Я видел, как в её глазах что-то щёлкнуло. Она поняла. Её губы беззвучно сложились в фамилию, которую она боялась произнести вслух.

— Меньшиков? — наконец вырвалось у неё, и это был уже не вопрос, а приговор.

Я не ответил. Просто смотрел. Моё молчание было красноречивее любого подтверждения.

Она отшатнулась, будто от удара. — Но… Аркадий… он… он опасный. Батюшка говорит, что его отец… — она замолчала, понимая, что говорит лишнее.

— Я знаю, — тихо сказал я. — И он теперь знает, что я не просто заноза. Я — гвоздь. И выковыривать меня ему будет чертовски больно.

В её глазах читалась настоящая паника. Не за себя, а за меня. И это было неожиданно.

— Он не оставит этого, Алексей! Он мстительный! Он…

— Пусть мстит, — я перебил её, и в моём голосе впервые за весь разговор прозвучала сталь. — У него есть его методы. У меня свои. И, как он сегодня сам убедился, мои методы оказались эффективнее.

Я снова сделал шаг, на этот раз чтобы пройти мимо неё. Наша беседа подходила к концу.

— Алексей, подожди, — она схватила меня за рукав. Лёгкое прикосновение, но полное отчаянной искренности. — Будь осторожен. Пожалуйста. Если что… если ты что-то узнаешь… или тебе понадобится помощь… я… я могу попробовать. Я слышу, о чем говорят отец и матушка. Иногда.

Я остановился и внимательно посмотрел на неё. Эта девочка, забитая и запуганная в своём же доме, предлагала мне помощь. Рискуя всем. Это был не просто жест сочувствия. Это был выбор стороны.

— Спасибо, Таня, — я сказал, и эти слова были пронизаны уважением. — Я запомню.

Я кивнул ей и пошел дальше по коридору, оставив её стоять в лунном свете с книгой в руках и с новыми, тревожными мыслями в голове. У меня появился союзник. Слабый, несмелый, но находящийся в самом сердце недружелюбного лагеря. И иногда один такой союзник стоит целого отряда.

Вернувшись в комнату с кувшином воды, я ощущал себя не просто уставшим, а буквально выпотрошенным. И физически, и ментально. Но сон не приходил. Слишком много новых данных требовало обработки, слишком много элементов нужно было сложить в единую картину.

Я зажёг лампу и снова открыл изрядно обветшалый труд «О свойствах материй и внушении воли». Теперь чтение было иным. Не слепым погружением в теорию, а целенаправленным поиском. Мой палец скользил по пожелтевшим страницам, выуживая ключевые фразы.

«…ибо материя грубая, как камень, глуха к тонким вибрациям эфира, но материя пластичная, коей является глина влажная, или воск размягченный, есть наилучший проводник…»

«…воля, дабы обрести плоть, должна найти сосуд, способный принять форму оной…»

«…сила сего искусства не в могуществе единого порыва, но в устойчивости и постоянстве наполнения…»