— Ты ветер в щели, — мысленно обратился я к почти готовому устройству, замуровывая один его конец, оставляя лишь небольшое отверстие.

Готовая трубка лежала на ладони, холодная и безжизненная. Но я уже чувствовал её скрытый потенциал, как чувствуешь взведённый курок, ещё не нажав на спуск.

Это устройство было первым и мне таких надо сделать много. Не замечая усталости, я вытирал пот со лба и продолжал лепить и царапать. У каждого изделия была своя задача, свой голос в общем хоре, который должен будет спеть адскую песнь для этих недоумков с обрезом.

— Ты скрип старых балок, — продолжил я раздавать своим миниатюрным созданиям предписания к действию. — А ты чей-то сдавленный вздох в полной тишине.

Вскоре весь глиняный «хор» лежал передо мной на верстаке и только ждал приказа, взмаха невидимой дирижёрской палочки, чтобы спеть прощальную песнь для тех, кто решил, что я лёгкая добыча.

Сумерки спустились на Тулу, как густая, серая пелена. Они скрадывали резкие углы каменных домов, превращали груды мусора в зловещие тени, а каждого прохожего в потенциальную угрозу. Я стоял в подворотне напротив того самого дома, «У Катерины», и старался дышать ровно. В кармане моей куртки лежали два холодных глиняных диска — «Уши стены». Каждое касание к ним отзывалось в сознании слабым эхом, напоминанием о той власти, что была в них заключена, и о тех цепях, что меня сковывали.

Я чувствовал себя не столько колдуном, готовящим изощрённую месть, а больше часовым, прикованным к своему посту. Вся моя магия упиралась в эти предательские пятнадцать-двадцать метров. «Инженерия духа», — с горькой иронией подумал я. Инженерия с радиусом действия дворовой собаки. Ерунда, исправим, просто не всё сразу.

Поток людей поутих. Лавчонки захлопывали ставни, слышались лишь отдалённые окрики и скрип повозок. Пора было начинать. Я вышел из подворотни, стараясь двигаться как все неспешно, слегка ссутулившись, без тени той целеустремлённости, что горела у меня внутри. Просто усталый паренёк, возвращающийся с подработки.

Я поравнялся с нужным домом. Серые, обшарпанные стены, одно окно с тусклым светом керосиновой лампы. Оттуда доносился приглушённый мужской смех. Грубый, уверенный. От этого смеха по спине пробежали мурашки, но нет, не страха, а от холодной ненависти. Эти люди пришли сюда, чтобы устранить меня. Как бы не так!

Я сделал вид, что поправляю шнуровку ботинка, наклонившись у самой стены. Левой рукой, скрытой от посторонних глаз собственным телом, я на мгновение прижал к шершавой поверхности первый глиняный диск.

— Слушай, — мысленно, со всей силой своего сосредоточения, приказал я ему.

И диск… ожил. Не физически, конечно, а на том тонком уровне, что был доступен лишь мне. Я почувствовал, как его «слух» раскрылся, словно невидимый радар, сливаясь с вибрациями стены.

Я выпрямился, сделал несколько шагов и повторил манёвр со вторым «Ухом», разместив его под самым окном. На этот раз я рискнул больше, задержавшись на лишнюю секунду. Из-за окна ясно доносились обрывки фразы: «…да кто его знает… может больше не сунется…»

Итак, задача была выполнена, мои пассивные агенты внедрены. Но это был лишь первый шаг.

Я отошёл в тень сарая, о котором мне поведал Григорий, и, закрыв глаза, я направил луч своего внимания на первое «Ухо».

И мир перевернулся.

Я не услышал звук. Я почувствовал его. Глухой гул шагов по половицам, металлический лязг посуды, низкие вибрации голосов. Это было похоже на попытку разобрать речь сквозь толстую стену, слов не было, но были интонации, тембр, эмоциональная окраска. Один голос был хриплым, басистым, в нём слышалась привычка командовать. Другой высокий, с ноющей, недовольной ноткой.

Я сосредоточился на связи с «ухом», звуки стали отчётливее. Они говорили о выпивке, о какой-то женщине, о том, что заказ «простой и денежный, уже почти решённый, пора переходить к решающему этапу». Упоминания моего имени я не услышал, но в их тоне сквозила такая лёгкость, такое пренебрежение, будто речь шла о забое скотины. Меня, мою жизнь, мои планы, они собирались стереть в пыль, как надоедливого муравья.

Я разжал челюсти, которые сам не заметил, как стиснул. Холодная ясность накрыла меня с головой. Эти люди не были монстрами. Они были ремесленниками, мастерами своего грязного дела. И чтобы победить их, мне нужно было стать мастером получше.

Я разорвал контакт. Голова слегка закружилась от напряжения, будто я только что пробежал спринт. Но это работало. План был отнюдь не идеален, но пока всё шло как надо.

В темноте блеснули глаза Гришки, он молча кивнул в сторону отхода.

— Услышал? — тихо спросил он, когда мы свернули в соседний переулок.

— Да, и вполне достаточно, — ответил я, и мой голос прозвучал спокойно, куда спокойнее, чем я чувствовал себя внутри. — Они уверены в себе, расслаблены. Это их первая и последняя ошибка.

Мы шли дальше, и за спиной у меня оставался дом, в стены которого я встроил свои уши. Тишина вечера была обманчива. Теперь она была наполнена шёпотом моих будущих побед. И первым шёпотом в этой войне стал беззвучный голос глины, вмурованной в камень.

Единственный на неделе выходной раскручивался хороводом малозначимых для меня на данный момент событий. То, чего мне не хотелось больше всего по понятным причинам — это общение с ненаглядными дядей и тётей. Не то, чтобы я их хоть сколько-то опасался или ненавидел, нет. Просто ожидал от них неудобные вопросы, на которые мне не особо хотелось давать ответы. Когда узнал, что они укатили на какую-то ярмарку, плавно переходящую в званый обед с вечерним чаепитием, вздохнул с облегчением и спокойно занялся своими делами.

Пока Гришка и его бравые парни выполняют свою часть подготовки к бескровной войне, я углубился в выковыривание важных мелочей из учебника по магии. Медитация и концентрация — это очень важные составляющие успеха любой магической манипуляции, поэтому я воспользовался свободным временем и занялся совершенствованием этих навыков.

Приятный воскресный вечер, каким он был для всей Тулы, для меня начался словно в аду. Аду из пыли, паутины и голубиного дерьма.

Чердак, про который рассказал мне Гришка, оказался не уютной смотровой площадкой, а каменным мешком под раскалённой жестью крыши. Воздух стоял густой, спёртый, с кисловатым запахом гниющей древесины и праха былых лет. Сквозь щели в стенах пробивались узкие, пыльные лучи света, в которых медленно кружились мириады пылинок. Я устроился в самом дальнем углу, за баррикадой из развалившегося сундука и каких-то ржавых железок, положив перед собой свёрток с едой и фляжку с водой.

Я прильнул к широкой щели, открывавшей вид на заветный дом. Он стоял, подставленный боками под уже пригревающее солнце, безмятежный и молчаливый. Мои «Уши», вмурованные в его стены, были моими вынесенными наружу нервами. Я закрыл глаза, отсекая ненужные визуальные образы, и сосредоточился на тактильных.

Сначала не было ничего. Только собственное неровное дыхание и стук крови в висках. Потом, едва различимо, словно из-под толщи воды, до меня донеслись вибрации. Глухие, тяжёлые шаги. Их владелец двигался по комнате поступью уверенной, даже дерзкой. Потом к ним присоединились другие, более лёгкие, шаркающие. Второй. Я не слышал слов, но уловил смысл их действий: один прохаживался, другой, судя по всему, возился у печки. Слышался слабый, отдалённый звон посуды.

Я разжал челюсти и сделал глоток уже тёплой воды из фляги. Горло саднило от напряжения. Это было сродни попытке удержать на кончиках пальцев десять невидимых, натянутых нитей, каждая из которых вела к моему устройству. Я не мог поддерживать постоянный контакт, мой разум не выдерживал ещё такого напряжения. Я работал импульсами: на несколько минут погружался в этот звуковой океан, вылавливая обрывки их быта, а затем на десять минут «отключался», сидя с закрытыми глазами, медитируя и восстанавливая силы. Моя голова раскалывалась, будто её сжимали тисками. Каждый такой сеанс стоил мне таких физических сил, будто я таскал те самые угольные тачки, но только внутри собственного черепа.