Это был шанс, о котором я мог только мечтать. Легальный доступ к знаниям, возможность реализовывать свои идеи под прикрытием рабочей необходимости. И при всём при этом, я ещё ни дня не проучился в институте!

— Я согласен, Борис Петрович, — ответил я, стараясь скрыть охватившее меня волнение, но появиться скромной улыбке на лице я всё же позволил. — Благодарю за доверие.

— Доверие ты заслужил, но его ещё нужно оправдать, — довольно сурово парировал начальник, но глазами улыбался. — После выходного, с понедельника, твой новый рабочий стол в углу, рядом с Федотом Игнатьевичем. И… — он сделал паузу, — не подведи меня.

Когда я вернулся в цех, Федот Игнатьевич молча указал на новый, пока ещё пустой верстак, уже поставленный рядом с его рабочим местом. На нём лежал скромный, но качественный набор инструментов — личное подношение старого мастера. Это было больше, чем просто перевод, это было настоящее посвящение.

Вечером, возвращаясь домой, я уже не чувствовал усталости. В кармане моей куртки лежал ключ от кузницы, а в голове кружились чертежи будущих проектов. Но самое главное — этот день принёс с собой нечто более ценное: уважение и легальный статус, дающий пространство для манёвра.

Вечер застал меня за работой в кузне. Придя сюда, я был приятно удивлён. Гришка и его ребята на славу потрудились тут днём в моё отсутствие, навели порядок в меру сил, выкинули бесполезный хлам, а в чём не были уверены — сложили и составили в угол у дальней стены. В самом тёмном углу я обнаружил два мешка с той самой глиной, заботливо накрытые старым половиком. Верстак вымыт до блеска, пол выметен до последней соринки, даже оконные стёкла теперь гораздо более охотно пускали в помещение вечерний солнечный свет, вставлены недостающие.

Я осмотрел сильно изменившееся с моего последнего визита помещение. Теперь здесь находиться было радостнее и даже дышалось легче, так как ушли запахи затхлости, пыли и плесени. Теперь здесь пахло чистотой, остывшим металлом и влажной глиной — запахами моего нового ремесла.

На грубом гранитном верстаке лежали сейчас не инструменты, а два комка синей глины. Для постороннего глаза ничего особенного. Для меня же это пока единственное оружие в надвигающейся войне, которую нужно было выиграть, не пролив ни капли крови.

Я протянул руку и коснулся своего нового союзника. Под пальцами глина была прохладной, податливо плотной, невероятно живой. Я закрыл глаза, отсекая внешний мир. Никаких заклинаний, никаких ритуалов и танцев с бубном, только чистая, отточенная воля, тот самый «эфирный импульс», о котором говорилось в книге.

Предстояло сделать самое сложное: не просто оживить кусок материи, а вложить в него специфическую сложную схему поведения.

«Ухо стены» должно было стать не просто частью стены, но и её нервным окончанием.

Я взял резец, не магический, а самый обычный, стальной, который сам же и заточил. Острота была критически важна. Я начал наносить на поверхность плоского глиняного диска спиральные канавки. Это была не просто гравировка. С каждым движением я мысленно вкладывал в растущий узор саму концепцию резонанса.

— Не просто слушай, — внушал я глине, кончиком резца выводя идеальную архимедову спираль, — а лови вибрацию. Отсекай шум улицы, вычленяй шаги, голос, скрип половицы…

Глина под резцом не крошилась и не собиралась комочками, а словно уплотнялась, впитывая заданную ей функцию. Я чувствовал, как её структура меняется, выстраиваясь в невидимую акустическую матрицу.

Последний штрих — центральная точка, «зрачок» диска. Я прижал палец, вкладывая финальный импульс: «…и передавай это мне. Не просто звук, а саму его суть, его отголосок в материи».

Я убрал палец. Диск лежал на ладони, ничем не примечательный, если не считать странного узора. Но теперь он был больше, чем просто глина. Он был специализированным инструментом, продолжением моих ушей, который осталось только вмуровать в стену. И его эффективность была не просто магическим чудом, а следствием расчёта и точного приложения силы.

Но, прежде чем атаковать, нужно было знать и свои точные пределы.

Я отступил от верстака на шаг, сосредоточившись на диске. Моё восприятие сузилось до тонкой, невидимой нити, связывающей нас. Я чувствовал текстуру верстака под ним, лёгкую вибрацию от моего же дыхания.

Я начал потихоньку отступать назад. Десять шагов назад. Пятнадцать, пока не упёрся спиной в противоположную стену. Напряжение нарастало, превращаясь в тугую струну в висках. Образ диска в моём сознании начал мутнеть. Я всё ещё ощущал его, но перестал чувствовать текстуру верстака под ним. Обратная связь, та самая «дистанционная тактильность», исчезала.

Я заставил себя сделать последний шаг за порог кузницы.

И связь прервалась.

Тихий щелчок в основании черепа, и, тишина. Диск на верстаке замолчал, став снова просто куском необычной глины.

Мир на мгновение поплыл перед глазами. Я схватился за косяк двери, чтобы не упасть, хватая ртом воздух. Это была не просто усталость. Это было горькое разочарование. Осознание собственного ограничения, втиснутого в жесткие рамки двадцати метров.

— Пятнадцать… максимум двадцать метров, — прошептал я, и голос мой прозвучал хрипло и устало. — На большем расстоянии я не оператор.

Отчаяние попыталось подползти к сердцу. Весь мой план с «Ушами» и «Шёпотами» начал рушиться. Я представил себя бродящим под окнами наёмников, и горькая усмешка вырвалась наружу.

Именно в этот момент рядом со мной материализовался Гришка.

Он возник бесшумно, а его пронзительные, внимательные глаза сразу оценили и мою поникшую фигуру, и разочарование на лице.

— Не вышло? — спросил он без предисловий. В его голосе не было ни упрека, ни удивления.

— Связь рвётся, — я провёл рукой по лицу, смахивая пот. — Я должен быть рядом. В пределах видимости. Иначе всё это… просто детские поделки.

Я мотнул головой в сторону верстака. Риски возрастали на порядок. Из тайного мага я превращался в диверсанта, работающего под самым носом у врага. Гришка не моргнул глазом. Его мозг, отточенный уличными баталиями, уже искал решение. Он задумался

— У них во дворе старый сарай, а в нём — чердак. Хозяева который год грозятся или снести, или переделать, но воз и ныне там. — ткнул он пальцем вверх. — Оттуда вся улица и сам дом будут как на ладони.

Он говорил деловито, но в его тоне я уловил не просто готовность помочь. Сквозь обычную сдержанность пробивался азарт, интерес к сложной задаче. Мы больше не были просто деловыми партнерами. Мы становились командой.

Я выпрямился, оттолкнувшись от косяка. Усталость никуда не делась, но её оттеснила решимость. Я подошёл к верстаку, взял второй бесформенный ком и сжал его в кулаке, чувствуя, как прохладная, послушная глина принимает отпечаток моих пальцев.

— Хорошо, — сказал я, и голос мой вновь обрёл твёрдость. — Готовим позиции. Сегодня вечером начинаем. А я пока тут ещё кое-что попробую…

Гришка кивнул и ушёл, а я вернулся к верстаку и взял в руки следующий кусок послушной серо-голубоватой глины. Передо мной теперь стояла несколько другая, отличающаяся от первой задача.

Уж не знаю, откуда взялась сама идея, может я в прошлой жизни создавал нечто подобное. Но работа была поистине ювелирной. Я раскатал глину в тонкий жгут, а затем, используя кусок медной проволоки в качестве сердечника, начал аккуратно обматывать её, формируя небольшой полый цилиндр. Проволока не давала глине схлопнуться, а после легкого подсушивания я извлёк проволоку, оставив идеальное сквозное отверстие.

Самое сложное было обработать эту трубку внутри. Взяв острую иглу, я вооружился лупой и начал наносить на внутреннюю поверхность трубки спиральные бороздки. Это не были простые царапины. Каждая из них была акустическим волноводом. Я вкладывал в них не просто команду «вибрировать», а сложный паттерн, который при прохождении воздуха должен был рождать не членораздельную речь, а нечто куда более жуткое, шум на грани слухового восприятия.