Я крался по тёмному коридору, как тень, прижимаясь к стенам и замирая от каждого скрипа половиц под моими же ногами. Ещё несколько метров и я у своей комнаты. Но уже почти на пороге, в призрачном лунном свете, падающем из окна, стояла она.

Татьяна. Бледная, как полотно, с синевой под глазами, говорящей не столько о бессоннице, сколько о сильном волнении, переживании. Она сжала в руках краешек своего платья, а её пальцы слегка дрожали.

— Я не спала, — её шёпот был едва слышен, но в нём звучала струна настоящего, неподдельного страха. — Всё боялась, что с тобой что-то случилось.

Её широко раскрытые глаза смотрели на меня с такой смесью облегчения и тревоги, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Это был не просто интерес или симпатия. Это была преданность.

Я коротко кивнул, всё ещё ощущая свинцовую усталость, но её искренняя тревога заставила меня сделать усилие.

— Всё теперь будет хорошо. Пока, во всяком случае, — мои слова прозвучали тихо, но твёрдо. Я видел, как она напряглась, ожидая большего, и я решил дать ей хоть что-то, чтобы укрепить её веру. — Твоя поддержка многое для меня значит. Спасибо.

Таня выдохнула, и её плечи чуть опустились, но страх в глазах не ушёл полностью.

— Мой брат, Эдик, — она снова понизила голос до шёпота, оглянувшись. — Он как призрак ходит по дому. Не ест, не говорит. А Раиса на кухне Фёкле нашёптывала, что в твоей комнате «нечисто». Они боятся тебя, Алексей. Все боятся.

Я посмотрел на неё, на эту хрупкую девочку в слишком взрослом для её лет страхе, и почувствовал нечто большее, чем просто благодарность.

Её взгляд встретился с моим. Исчезла неуверенность, испарился детский страх. В её глазах зажёгся твёрдый, осознанный огонь. Она не просто симпатизировала затюканному родственнику. Она выбрала сторону. Сознательно. И была готова за неё держаться.

Я ещё раз поблагодарил её за искреннюю поддержку, пожелал спокойной ночи и наконец добрался до своей комнаты на чердаке. Дверь с тихим щелчком закрылась за мной, и я на мгновение прислонился к ней спиной, прислушиваясь к тишине.

Солдатики, замершие на сундуке, разом повернули ко мне свои оловянные головы. Жестами они мне показали, что нарушения их территории не было. Что уже само по себе хорошо. Наконец-то обитающие в этом странном доме «доброжелатели» решили оставить меня в покое.

Мой взгляд скользнул к щели в полу и к старому плинтусу у кровати. Деньги, книга, всё было на своих местах, нетронуто. Я провёл рукой по шершавой стене, и напряжение последних часов начало медленно отступать, сменяясь чувством относительной безопасности.

Эта комната, с её пылью и скрипучими половицами, была больше, чем просто убежищем. Она была моей личной маленькой крепостью. Во всяком случае пока.

Дверь в механический цех открылась с привычным скрипом, выбивавшемся на фоне общего заводского гула. И на мгновение, буквально на одно мгновение, в огромном, наполненном звоном металла и шипением пара пространстве что-то замерло. Нет, полная тишина не наступила, нет. Станки продолжали гудеть, приводные ремни скрипели. Но несколько пар глаз скользнули по мне и задержались на секунду дольше обычного.

Я шагнул внутрь, и жизнь цеха тут же вернулась в своё русло, но её течение изменилось. От группы сборщиков у токарных станков Семён, крепкого телосложения, кивнул и медленно, одобрительно хмыкнул, а его бычьи глаза оценивающе скользнули по мне. Рядом Степан, его бородатый напарник, коротко бросил в мою сторону: «Будь здрав». После истории с конвейером я стал тем, на кого можно положиться в огне и в воде. Своим парнем.

Я двинулся к своему столу, и на пути ко мне попался молодой паренёк, чьё лицо я припоминал смутно, из литейного цеха, кажется. Он засеменил рядом, почтительно посторонился и пробормотал: «Здравия желаю, Алексей Митрофаныч». Обращение по имени-отчеству от незнакомого парня прозвучало несколько странно, но чертовски приятно.

Федот Игнатьевич, старый мастер, стоял у станка, спиной ко мне, будто целиком поглощённый проверкой работы его механизма. Но когда я поравнялся с ним, он, на мгновение обернувшись, кивнул на мой новый стол. На нём стояла новенькая стальная кружка с дымящимся, черным как сама ночь, чаем. Молча, без слов. Просто кивнул и продолжил своё дело. Этот жест, от него, был красноречивее любой речи. Он не просто признал моё мастерство, он принял меня в свой узкий, суровый круг. Круг тех, кому нет необходимости что-то объяснять.

Петька налетел на меня, едва я успел сделать глоток обжигающего крепкого чая. Его глаза горели, а руки нервно теребили засаленную тряпку.

— Лёха! Алексей Митрофаныч! — он заговорил, захлёбываясь. — Все в цеху только и говорят! Как вы это сделали? Как вы услышали, что там, внутри, у редуктора? Старожилы говорят, таких ушей ни у кого не было! Вы ж даже не разбирали его!

Он смотрел на меня как на чудотворца. И мне пришлось в пару секунд сочинять рациональное объяснение для этого иррационального прорыва.

Я неспешно поставил кружку на верстак, выгадывая еще несколько мгновений для «полировки» моей версии событий.

— Уши тут не причём, Пётр. Руки и голова. — Я показал ему свои пальцы. — Когда ты регулярно работаешь с металлом, ты начинаешь чувствовать его не только кожей. Вибрация передаётся по костям. Поставь руку на станину, и ты услышишь, как стучит мотор, где заедает передача.

Я видел, что он не до конца понимает меня, но жадно ловит каждое слово, как секретное магическое заклинание.

— А с редуктором… — я продолжил, подбирая аналогию. — Представь большой чугунный горшок, полный болтов. Тряхнёшь его и по звуку поймёшь, целый ли там один большой болт или уже намешано осколков. Я просто… потренировался слушать такие горшки. С детства у отца на мануфактуре пропадал.

Петька смотрел на меня с благоговейным ужасом и восторгом.

— Так это ж… это ж надо всё нутром чувствовать⁈ — прошептал он.

— Нутром, Пётр, — подтвердил я, с облегчением отмечая, что он купился на эту полуправду. — И знанием. Без чёткого понимания, что и где должно быть, никакое нутро не поможет. Хочешь, бери листок и я тебе набросаю, как выглядят основные детали в станке, чтобы ты хоть как-то начинал ориентироваться. Очень я любил с отцовыми ремонтниками якшаться, показали.

Я видел, как его энтузиазм мгновенно переключился с чудесной диагностики на наглядные схемы и сухие цифры. Кризис был предотвращён. На этот раз.

Борис Петрович появился в проёме двери своей конторки как раз тогда, когда я заканчивал рисовать станок в разборе. Мастер смены не кричал и не звал, он просто встретился со мной взглядом и коротко кивнул, жестом приглашая пройти.

Его кабинет был таким же, как и он сам — строгим, функциональным, без намёка на роскошь. Сейчас в нём пахло махоркой и машинным маслом.

— Садись, Алексей Митрофанович, — его голос был ровным, но в обращении по имени-отчеству сквозило новое, непривычное уважение. Он откашлялся. — Та твоя работа вчера спасла положение. Директор, между прочим, тоже в курсе. Выполнение военного заказа спасти, это тебе не шутка.

Он отодвинул в сторону папку с чертежами и достал из ящика стола несколько ассигнаций. Посмотрев торжественно на меня, положил их передо мной на стол.

— Премия. За проявленную инициативу и результат! Сам распорядился! — Борис Петрович указал пальцем в сторону потолка и откинулся на спинку стула. Его взгляд снова стал пристальным, деловым. — А теперь о главном. К следующей неделе жду от тебя эскизы. Нужно модернизировать подачу охлаждающей жидкости на старом фрезерном станке. Сдюжишь? И это всё не просто так, сам видишь, у нас работяг ценят.

Вопрос прозвучал не как проверка, а как обращение к специалисту, от которого ждут решения. Задача была сложной, но чётко поставленной. Всё в этом разговоре говорило об одном: я больше не ученик. Я стал ценным кадром.

Новый рабочий день был нов для меня во всех проявлениях. Никакого угля и лопаты с тачкой, да чёрной пыли в лёгких, лишь рабочий стол, чертежи фрезерного станка, чистая бумага и чертёжные инструменты, которые я успел-таки освоить, ещё обучаясь в гимназии. В изучение проблемы и поиски непростого решения я ушёл с головой, весь шум и лязг цеха от меня словно отдалились, затаились в дальнем углу, чтобы не мешать.