Я обессиленно откинулся на спинку табурета, растирая виски. Тяжеловато пришлось, но источник ещё не опустел, я это чувствую.

Основа механизма была готова, она уже чувствовала меня, отвечала на мои импульсы, но в нём не было силы, мощи. И тут я вспомнил не только совет Федота Игнатьевича, но и его подарок, несколько витков отличной пружинной стали.

Пружина, вот что станет искусственным мускулом! Не для тонких движений, нет. Для силовых решений, требующих сокрушительного действия. Я смонтировал её внутри «предплечья», соединив с локтевым шарниром через систему рычагов. Это был принцип арбалета: с усилием, с затратой магии и сил, взвести… и затем мгновенно высвободить накопленную энергию для мощного удара.

Я плавно провёл ладонью по холодной глине, ощущая под пальцами её плотную, упругую структуру. Затем положил обе руки на конструкцию — одну на плечевой шарнир, другую на подобие кисти. Закрыл глаза, исключая из сознания внешний мир. Вспомнил слова Колчина: «Глина, она ведь как живая. Слушается только того, кто с ней на ты».

Сначала была пустота, глухая тишина собственного сосредоточения. Потом появилась едва уловимая вибрация, будто кто-то тронул струну в глубинах моего сознания. Я поймал её и словно потянул. Внутри, за грудиной, что-то дрогнуло и потеплело, именно туда, в тот смутно ощущаемый резервуар, я мысленно погрузил руку и начал черпать то, что там ещё оставалось.

Глина под ладонью отвечала. Она поглощала мои силы, как сухая земля воду. Я чувствовал каждую её частицу, связанную с медными «сухожилиями» и стальным каркасом. Эта сеть стала будто продолжением моей нервной системы. Грубым, онемевшим, но продолжением.

— Сожми! — приказал я вслух, и моя озвученная мысль, как сгусток энергии, побежала по каналам.

Кисть, если её можно было так называть, отзывалась мучительно медленно. Две глиняные дуги, удерживаемые проволочным каркасом, начали сходиться, поскрипывая. Движение было не живого существа, а точно гидравлического пресса, грубого и неумолимого. Когда «пальцы» коснулись друг друга, я уже чувствовал первую, лёгкую волну усталости, будто протащил по песку тяжелую поклажу. Это был не физический упадок сил, это было истощение того самого, ещё не до конца понятного мне ресурса. Цена магического контроля.

— Держи, — усилил я мысль, когда в этой клешне оказалась рукоять молота. Кисть замерла. И тут я почувствовал преимущество механики: чтобы удерживать, не нужно было тратить свои внутренние силы. Глина застыла в заданной форме, а нагрузку несли стальные рычаги и суставы. Магия лишь задала положение, всё остальное делала наука. Это был прорыв.

Теперь самое главное.

Всё внимание я перенёс на узел, где таилась сжатая пружина. Удерживая кисть сжатой, я начал медленно, с громадным умственным усилием сгибать «руку» в локтевом суставе. Внутри конструкции сопротивление нарастало, пружина сжималась всё сильнее, её энергия копилась. Мысленно я взводил курок. В висках застучало, в глазах снова поплыли тёмные мушки. Это стоило вдесятеро дороже простого удержания.

Наконец, пружина была зафиксирована во взведённом состоянии. Я медленно выдохнул с лёгким облегчением, момент наивысшего напряжения был позади. Теперь система напоминала арбалет с натянутой тетивой. Так она могла ждать сколь угодно долго.

Целью я выбрал толстый, сучковатый чурбак, оставленный при уборке в углу, на всякий случай. Я навёл на него неуклюжую конечность, отрегулировав положение плеча. Всё было готово.

Удар рождался не в мышцах, а в сознании.

— Бей!

Мысленный приказ был крошечной искрой, упавшей в пороховую бочку.

Механическая рука буквально взорвалась движением. Стальное предплечье, ведомое идеальной механикой рычагов, рванулось вперёд со скоростью, немыслимой для простой силы мускулов. Глиняная культя, которую так и не вышло сжать в подобие кулака из-за её несовершенства, прочертила в воздухе короткую, яростную дугу и врезалась в чурбак.

Звук был глухим, полновесным, точь-в-точь как удар добротной кувалдой. Увесистое полено не просто упало, его отшвырнуло от верстака, оно перевернулось в воздухе и с тяжёлым стуком грохнулось на пол, откатившись к стене.

Триумф!

Увы, но он длился меньше секунды. Сразу за ударом послышался отвратительный, визгливый скрежет.

Это «кричало» запястье. Примитивная петля из двух пластин не смягчила отдачу, и теперь ось, погнувшись, заскрипела в перекошенных гнёздах. А следом раздался глухой, металлический стон из плечевого шарнира. Тросики-связки натянулись струнами, и один из них, самый нагруженный, лопнул с тихим, печальным щелчком.

Механизм замер, искалеченный собственной силой.

Я разомкнул связь с глиной. Навалившаяся усталость была уже знакомой, та самая «магическая пустота», но теперь смешанная с горьким послевкусием неудачи. Хотя нет, не неудачи. Урока.

Я подошёл к прототипу, коснулся погнутой оси запястья, оборванного тросика. Сердце билось часто-часто, но в голове была необычайная ясность.

— Спасибо, Федот Игнатьевич, — мысленно обратился я к старику. — Твой совет довольно прост, и, в свою очередь, гениален. А вот над надёжностью конструкции следует ещё поработать.

Я стоял и смотрел на своё творение, застыв в лунном свете, падающем из окна. Безмолвный восторг от осознания открывшейся перспективы был сильнее любой усталости.

Но радость от успеха с конечностью быстро схлынула, уступив место трезвому, холодному анализу. Я сидел в тишине кузницы, и эта самая тишина вдруг показалась зыбкой и ненадёжной. Воспоминание о наёмниках Меньшикова, пусть и обращённых в бегство, было ещё свежо.

Пассивного наблюдения бойцов Хромого (если оно действительно есть) и одной битой железными полосами дубовой двери было мало. Слишком мало. Враг, будь то новый подручный Меньшикова или кто-то, подосланный ещё кем-то, не станет любезно стучать. Он придёт тихо. И чтобы он не застал меня врасплох за работой, чтобы у меня было время среагировать, подготовиться, встретить его не растерянным учеником, а хозяином своей крепости, мне нужна была своя система защиты. Не просто замок, а некая система раннего предупреждения.

Я снова взялся за глину. На сей раз не для сложных концепций, а для ювелирной работы. Я лепил плоские тонкие диски, тоньше ладони. Делал их шероховатыми, имитируя поверхность под фактуру земли, пыли, старого дерева. Внутрь каждого я не вкладывал движение. Вместо этого я «настраивал» их, как настраивают струну, на определённую частоту вибрации. Концепция была проста и элегантна в этой простоте: «Вибрация от шага живого существа должна создать ментальный сигнал — тревога».

Это были своего рода сейсмодатчики, магические сигнализаторы на пути у незваного гостя. Я чувствовал, как глина затвердевает под пальцами, впитывая этот простой алгоритм, становясь продолжением моих собственных нервных окончаний.

Когда я, наконец, закончил, то вышел наружу. Ночь была тихой, лишь где-то вдали пели песни коты. Двигаясь бесшумно, как тень, и сливаясь с темнотой, первый диск я вдавил в сырую землю у самого входа в кузницу, присыпав дополнительно пылью и щепками. Второй — возле груды кирпича под самым западным окном. Третий — впереди столетней плитки, что лежала на тропинке, ведущей из переулка.

Каждый «часовой» был спрятан с тщательностью диверсанта-разведчика, закладывающего фугас. И с каждым установленным датчиком моё ментальное пространство обретало новые, чёткие границы. Я мысленно видел их уже не точками, а линиями, очерчивающими мой периметр.

Вернувшись внутрь, я закрыл глаза, отринув все посторонние мысли. Я настроился не на что-то конкретное, а на ожидание. На пустоту, готовую наполниться сигналом. Минута. Две. Тишина.

И вдруг — он. Чёткий, негромкий, но безошибочный «звонок». Не звук, а чистая вибрация, отзвучавшая в самом центре моего сознания, словно кто-то дёрнул за невидимую нить, привязанную к моему мозгу. Это был сигнал от диска у входа.

Я открыл глаза и тихо усмехнулся в темноте, глядя в окно. Кусок мяса, лежащий прямо на моём новом изобретении, не мог остаться незамеченным. Вот и сейчас, стоя прямо на датчике, здоровый дворовый пёс, громко чавкая, поедал моё угощение.