— Дорого, парень. Но, думаю, что честно. Вижу, что в теме. Ладно. На неделю и договорились. Но только чтоб работало, как новое, иначе не награжу, а взыщу.

Он протянул мне руку для рукопожатия. Его ладонь была твёрдой, мозолистой, несмотря на купеческий вид владельца. Я почувствовал в этом рукопожатии вес настоящей сделки.

Я специально выставил такой срок, потому что хотел проверить, чему научились ребята за это время. Пресс был разобран в кратчайшие сроки под моим строгим присмотром, и все его потроха теперь покоились на полках, каждая деталь под своим номером. Такой купец мог создать хорошую репутацию для нашего предприятия, поэтому пришлось провести самую полную дефектовку.

Гришка с ребятами, получив чёткие инструкции, работали как швейцарские часы. Один точил втулки, другой зачищал движущиеся части, третий таскал воду и уголь. Я же взял на себя самое сложное — ковку новой оси и шестерни.

Раскалённый металл послушно гнулся под ударами молота, принимая идеальную форму. И в момент, когда сталь была ещё горяча аж до вишнёвого свечения, я, прикрыв её своим телом от посторонних глаз, провёл ладонью чуть выше заготовки. Не касаясь раскалённой поверхности, я послал в неё тонкий, почти невесомый поток магической энергии, именуемой волей в том трактате, но в этот раз не для оживления, а для упрочнения. Я буквально заставил кристаллическую решётку оси стать прочнее, избавляясь от микроскопических пустот. Не грубым напором, а словно шёпотом, вплетая свою волю в звон металла.

Когда деталь остыла, она была не просто новой. Она была идеальной. Той самой осью, которую этот пресс должен был иметь с момента своего рождения.

Карпович, как и было договорено, пришёл ровно через неделю. Он молча наблюдал, как мы выкатываем пресс на тележке наружу и стягиваем с него рогожу. Я кивнул Гришке, и тот, сглотнув, взялся за рукоять и плавно провернул её.

Агрегат не просто заработал, он буквально ожил. Без постороннего скрежета, без лишнего шума. Я был уверен, что сейчас он работал плавнее и тише, чем делал это с завода.

Карпович подошёл и положил руку на корпус. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах вспыхнул огонёк одобрения.

Он молча отсчитал из толстого бумажника полную сумму. Потом, помедлив, достал ещё несколько не самых малых купюр и, не считая, сунул их в руку ошарашенному Гришке.

— Парни, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего уважение. — Да вы настоящие мастера! Любо-дорого смотреть! Молодцы.

Он развернулся и ушёл, оставив нас в оцепенении. А потом Гришка, глядя на деньги в своей дрожащей руке, медленно, с невероятным достоинством, поднял на меня взгляд. И в этом взгляде было всё: и триумф, и гордость, и осознание того, что мы только что перешли некую невидимую черту. Мы перестали быть подмастерьями. Мы стали Мастерской.

Я любил эту тишину поздним вечером, когда наконец оставался в кузне один. Воздух, густой от запахов остывающего металла и сырой земли, замирал в живом свете керосиновых ламп. Было что-то невероятно медитативное в этой тиши и одиночестве, да и некоторые эксперименты следует делать без лишних глаз за спиной.

Я отодвинул в сторону чертёж точильного станка, сейчас было не до работы над его улучшением, меня ждут очень серьёзные и важные дела.

Дойдя до двери, я запер её на дополнительный засов, специально выточенный на днях, и погасил все лампы, кроме одной. Её колеблющийся свет выхватывал из тьмы массивный гранитный верстак и закреплённый на станине остов. Первичный каркас торса, основа скелета будущего слуги, смотрел на меня полупустыми «рёбрами» из толстой проволоки. Всё лишнее — те первые, корявые попытки собрать конечности, я давно отложил в дальний угол. Слишком уж они были похожи на кошмар инженера или на детские поделки.

Последние дни я только и делал, что думал. Мысли крутились вокруг одной проблемы: как собрать руку, полноценную конечность, и не превратиться в пустую скорлупу после пяти минут её работы. Моя магия… Я чувствовал её как смутную силу где-то за грудиной, но её границы были размыты, как дальний берег реки в утренний туман.

Каждый раз после серьёзного дела, как с теми наёмниками, к примеру, я оставался выжатым, опустошённым, будто из меня вытянули душу, выпив через соломинку. Как и у любого ресурса, у моей магической силы тоже должен быть свой лимит, но я никак не мог его определить. Как ни пытался, все мои попытки визуализировать мой собственный источник силы ни к чему не привели, а значит, в этом мире прежние мои «инструменты» не работали. Я отчётливо понимал, что, по сути, перепрыгнул с корабля на бал, минуя все ступени ученичества, и теперь расплачивался непониманием собственных возможностей и их пределов.

Но меня успокаивало одно: раз существуют книги вроде той, что нашёл на чердаке, значит, в этом мире магия точно не сказка. Значит, были и есть те, кто её понимает, использует, контролирует. Их нужно просто поискать и найти. Но это потом. Сейчас же мне отчаянно нужен был страж. Существо из стали, глины и магии, которому я мог бы доверить охрану мастерской, и, возможно, свою собственную спину. Механоид, голем.

Но вот дилемма, эта особая глина, такая податливая и пластичная, самая подходящая для начинающего големостроителя, всё одно отнимала достаточно много усилий для управления ею. И то, я пользовался отдельными импульсами, в данном же случае «подключение» должно было быть постоянным, да и взаимодействовать следовало с огромным (ну во всяком случае для меня сейчас) объёмом материала. Того самого, остатки которого таяли на глазах с пугающей скоростью.

Новая зарубка в памяти: следует заявиться в гости к старику-гончару. Авось Колчин по доброте душевной ещё подкинет, а нет, так в обмен на очередную услугу или звонкую монету, согласится расстаться с некоторым более серьёзным количеством своего «особого» запаса. Но даже в этом случае моего магического потенциала не хватит для полноценной анимации. Нужна дополнительная помощь, поддержка, даже если это лишь временные «костыли».

Костыли? А ведь это мысль. Даже старый фабричный мастер Федот Игнатьевич сказал, что чем проще, тем лучше. Утрированно, конечно, но общий смысл передан верно. А что, если взять за основу не абстрактную схему, а готовый, отточенный миллионами лет эволюции чертёж? Природа — самый гениальный инженер. И зачем повторно изобретать то, что она уже придумала?

Я взялся за дело со всё нарастающим энтузиазмом. «Кости» плеча и предплечья я выгнул из стальных труб подходящего диаметра. Соединил их суставами, сваренными с ювелирной, почти хирургической точностью — шарнир плеча, головка локтя. Они повторяли мою собственную анатомию, только грубее, проще, без лишних степеней свободы, присущих оригиналу.

Связки и сухожилия… Вот здесь пришлось импровизировать. Мягкая медная проволока, тонкая и гибкая, стала их идеальной заменой. Я оплёл ею места креплений, а затем, сжав зубы, спаял их между собой. Мысленно, с титаническим усилием, я заставил атомарные решётки глины, меди и стали в точках контакта проникнуть друг в друга, создав монолитную, неразрывную связь. Теперь «мышца» из глины не могла оторваться от трубчатой во всех смыслах «кости». Они в определённой точке теперь стали единым целым.

Отлично. Увы, на плечевой и локтевой суставы у меня ушло всё, что я ранее заготовил. Сам я покрылся испариной, перед глазами летали мушки, участилось дыхание, сил приложено немало, но сделано это точно не зря.

Лучезапястный сустав пришлось собирать из того, что было: две стальные пластины, ось между ними, по принципу дверной петли. Он гнулся только вперёд и назад. Кисть и вовсе представляла собой унылый захват — две толстые проволочные «когтеобразные» дуги, облепленные глиной. Именно глина — основной приёмник моей магической энергии, моей воли.

— Для начального эксперимента сойдёт, — пробормотал я себе под нос, мысленно отмечая, что это станет первым, что я усовершенствую, когда доберусь до создания полноценной кисти. В ту же «очередь ожидания» отправились и все мелкие суставчики кисти, представленной сейчас примитивной клешнёй.