— Шестерня в главном приводе, — констатировал я вслух, не глядя на старика. — Зуб сколот.

Я проверил люфт каретки, она ходила неровно, с подклиниванием.

— Направляющие каретки перекошены. Вероятно, от приложения излишних усилий.

Затем я осмотрел талер. Доску, на которую кладётся типографский набор. Его механизм работал рывками.

— Да тут всё забито краской, и это меньшее из проблем.

Но это была лишь верхушка айсберга. Я закрыл глаза на мгновение, отринув привычные для обычных мастеров методы. Вместо того чтобы смотреть, я стал слушать. Я послал крошечный, почти невесомый импульс воли сквозь станину станка, не пытаясь ничего анимировать, а лишь ощущая его внутреннюю структуру, как врач слушает стетоскопом сердце пациента.

И я нашёл. Глубоко внутри, в месте соединения рычага с прессом, была зона усталости металла, целая сеть микроскопических разрывов, невидимых глазу, но готовых в любой момент разойтись и превратить станок в груду бесполезного хлама.

— И, главный рычаг, — произнёс я, открывая глаза. — У него «усталость» в резьбовой части. Скоро бы лопнул.

Старик медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто большее, чем просто уважение, это было понимание, что я увидел неочевидное.

Работа закипела. С помощью инструментов, прихваченных из кузницы, я аккуратно разобрал приводной узел. Сломанная латунная шестерня действительно имела сточенные, пусть и не до конца зубья. Изготавливать новую с нуля было долго. Но я нашёл выход. В нерабочее время, с молчаливого разрешения Федота Игнатьевича, я использовал фабричный станок, чтобы аккуратно сточить сломанные зубья, превратив шестерню из прямозубой в косозубую с меньшим количеством зубцов. Это требовало пересчёта передаточного отношения, но это было на данный момент проще и быстрее, чем литьё новой.

Перекошенные направляющие каретки я выправил с помощью самодельного гидравлического домкрата, собранного из старого поршня и системы клапанов, методично прикладывая давление и постоянно проверяя уровень.

Самым сложным был рычаг. Его не так-то просто было заменить, но я решил проблему кардинально. Я выточил из стали прочную муфту-кожух, который бы охватывал повреждённый участок. Потом распилил её на две половины, и, надев на «больное» место, с помощью тончайшего импульса магии «сплавил» структуры на молекулярном уровне, создав монолитный узел, где муфта стала не насадкой, а частью самого рычага, взяв на себя основные нагрузки. Это был «ремонт будущего», невидимый и необъяснимый для любого мастера этой эпохи. Сил пришлось приложить немало, но останавливаться на отдых было некогда.

Чернильный аппарат был разобран, вычищен до блеска и собран заново.

Настал момент истины. Афанасий Аристархович, не скрывая волнения, принёс набор старых литер и листок бумаги для пробы. Я зарядил каретку, нанёс краску и, взявшись за маховик, плавно повернул его.

Станок ожил, и словно запел. Глухой, бархатный гул чугунной рамы смешивался с мягким, едва слышным шелестом каретки, скользящей по идеально ровным направляющим. Чёткий, как удар метронома, щелчок рычага пресса. И главное — полное отсутствие скрипов и посторонних шумов. С поставленной задачей я определенно справился.

Старик, не дожидаясь окончания, подошёл и посмотрел на оттиск на бумаге. Чёткий, ясный, без единого подтёка. Он снял очки и протёр их, его руки слегка дрожали.

— Бесподобно, — восхищённо прошептал переплётчик. — Жду тебя через три дня, этого времени мне определенно хватит.

Не стоит и говорить, что следующие дни я был словно сомнамбула. Я ел, пил, говорил и делал, но в голове словно шли невидимые часы с обратным отсчётом. По истечению этих дней я быстрым шагом направился к Бежицкому. Тот, всё так же молча, но с торжественной миной на лице протянул мне мой экземпляр. Бумага была бархатистой и пахла свежей типографской краской. Передо мной был «Трактат об эфирных резонансах в сложных структурах».

— Держи, ты заслужил, — с уважением произнёс старик, вручая мне сей бесценный труд.

Я бережно взял из его рук книгу. Она казалось тяжёлой, но не столько от веса самой бумаги, а от знания, которое в ней заключалось.

— Это ключ, — старик вдруг стал предельно серьёзен. — Ключ к тому, чтобы твоя воля звучала далеко за пределами твоего взгляда. Пользуйся с умом. И помни, что каждый резонанс имеет свою цену.

Единственное, что я смог сделать от переполнявших меня чувств, это лишь кивнуть, сжимая в руках бесценные страницы.

Вечер в доме Гороховых выдался на удивление тихим. Даже Раиса не рыскала по коридорам, затаившись в своей комнате. Я сидел за столом, погружённый в перечитывание первой книги, найденной на чердаке. Хотелось сначала проверить, всё ли я усвоил из первого манускрипта, прежде чем приступать к новому. Мои испытания пролили новый свет на некоторые утверждения и изменили для меня их смысл. Свеча отбрасывала неровный свет на странные схемы и формулы, пытаясь высветить тайны, скрытые в этих старых страницах. Я был настолько сосредоточен, что не даже услышал, как скрипнула дверь, которую я не смазывал осознанно.

— Алексей? — тихий знакомый голос заставил меня вздрогнуть.

Я обернулся. В дверях стояла Таня. Она была всё такой-же бледной, но в глазах не было даже тени былого страха, лишь детское озорное любопытство. Но выражение её лица резко изменилось, когда она остановила свой взгляд на распахнутом трактате.

— Я… я не помешала?

— Нет, — я отодвинулся от стола и повернулся к ней лицом, давая ей понять, что она желанный гость. — Входи.

Она робко переступила порог, словно заходя на священную территорию, медленно подошла к столу и посмотрела, что я читаю. Её взгляд скользил по схемам на распахнутом развороте книги, и я увидел в её глазах не просто праздный интерес, а какое-то смутное узнавание.

— Это… это же от прадеда, — прошептала она, подходя ближе и протянув тонкий палец, но не решаясь прикоснуться к старым страницам. — Маминого деда. Его ещё все чудаком считали.

Я смотрел на неё, затаив дыхание, чувствуя, как в воздухе повисает нечто важное.

— Чудаком? — мягко переспросил я.

— Ну да, — Таня обняла себя руками, словно ей внезапно стало холодно, и уставилась в одну точку, вспоминая. — В последнее время он жил один в нашем старом флигеле. Когда-то весь его дом, все чердаки были забиты книгами, странными приборами из стекла и меди… Он постоянно что-то плавил, смешивал, что-то чертил на огромных листах. От него пахло… не знаю… серой и странными травами. Слуги его боялись. Шёпотом говорили, что он водится с нечистой силой. И будто он… был алхимиком.

Она произнесла последнее слово шёпотом, словно боялась, что его звук привлечёт внимание тех самых потусторонних сил.

Я почувствовал, как по моей спине пробежали мурашки. Это была не случайная находка. Это была нить, ведущая в прошлое, к человеку, который, возможно, шёл по тому же пути, что и я. Только не инженер из другого мира, но исследователь магии в этом.

— Алхимиком… — повторил я, и это слово наполнилось для меня новым, глубоким смыслом. Это объясняло и сложность схем, и странную терминологию, да и саму природу книги.

Но это же всё меняло! Книга была не единичным артефактом, а частью наследия. Значит, могли быть и другие.

— Таня, — сказал я, и мой голос прозвучал порывисто, заставив её встревожено поднять на меня глаза. — Это очень и очень важно. Вспомни, пожалуйста. Не осталось ли других его вещей? Может, в другом чулане, на дальнем складе, в том же флигеле? Любая мелочь, любая записная книжка, любой странный предмет.

Я видел, как она испугалась этого напора, но в её глазах вспыхнул и ответный огонь. Она понимала, что это не просто моя причуда. Это было нечто большее.

— Я… я поищу, — тихо пообещала она, и в её голосе зазвучала уже не растерянность, а решимость, которой я раньше в ней не замечал. Она бросила быстрый, опасливый взгляд на дверь и прижала палец к губам. — Только тихо. Никто не должен знать.