И тут, из полумрака переулка, робко переступая порог, возникла худая, сгорбленная фигура. Старик в поношенном зипуне, с лицом, испещрённым морщинами, как высохшая земля. В дрожащих руках он заботливо нёс старый, немного примятый медный котелок. Подойдя ближе, он снял картуз и, нервно теребя его, произнёс голосом, скрипучим от возраста и неуверенности:

— Барин. Слышал, тут кузнец новый обосновался. Не смогли бы глянуть? Дырочка махонькая, а без него совсем никак.

Он протянул мне котелок. В его боковой стенке зияло небольшое прожжённое отверстие. В глазах старика читалась смесь надежды и страха. Страх, что откажут, или что запросят неподъёмные деньги. Этот взгляд был мне знаком. Таким же безысходным взглядом смотрели на инженеров крестьяне в моей прошлой жизни, когда ломался единственный механизированный плуг.

Я взял в руки котелок. Металл был тонким, но чистой меди. Ремонт по идее простой, дело пяти минут.

— Присаживайтесь, дедушка, — кивнул я на чурбак у входа. — Сейчас разберёмся.

Я раздул уже почти остывший горн, достал кусочек припоя и паяльную кислоту. Движения мои становились отточенными до автоматизма. Очистка краёв, обработка, нагрев. Раскалённое в горниле жало паяльника коснулось металла, и серебристая капля припоя растеклась, аккуратно запечатывая дыру.

Пахло жжёной канифолью и раскалённым металлом. Я работал быстро, но без суеты, чувствуя на себе взгляд старика, сначала полный тревоги, а потом затаённого восхищения. Для него это было магией, почти чудом. Для меня лишь простейшей технологией, доведённой до автоматизма в сотнях таких же мелких ремонтов в прошлом.

— Вот, — я протянул ему отремонтированный котелок, сверкающий теперь свежей заплаткой. — Держите поаккуратнее, ещё горячо.

Старик бережно, как живую птицу, взял свою обновлённую утварь. Он поворачивал котелок в руках, разглядывая работу, и на его лице медленно, как восход, проступала улыбка.

— Спасибо, барин, спасибо родной! — забормотал мужчина, залезая дрожащей рукой в карман и доставая узелок с медяками. — Всё, что есть, примите, Христа ради.

Я взглянул на горсть потёртых пятаков. Для него это, вероятно, было последним. Для меня практически ничем.

— Не надо, — я мягко отвёл его руку. — Пусть будет добрым знаком. Соседи ведь теперь.

Старик замер, не веря своим ушам. Его глаза наполнились влагой, и он, бормоча что-то неразборчивое, похожее на благословения и пожелания здоровья, начал кланяться.

— Да ладно вам, дедуля, — смущённо буркнул Гришка, наблюдавший за сценой, прислонившись к косяку.

Когда старик, всё так же кланяясь и бормоча, скрылся в переулке, Гришка фыркнул, но в его голосе не было насмешки, скорее невольное уважение к такому моему ходу.

— Ну вот, Лёх, теперь он по всей округе разнесёт, что тут святой дурак-кузнец поселился, который за спасибо работает. С утра до ночи старух с дырявыми тазами придётся отгонять.

Я вытер руки о тряпку и посмотрел на дверной проём, где только что стоял старик.

— Пусть несёт, — спокойно ответил я. — Сегодня он пришёл с котелком. Завтра, может, придёт с информацией. Или просто не станет путаться под ногами, когда это будет критично. Доброе слово и кошке приятно, Гриша. А у людей на добро память длинная.

Я не добавил вслух главного: эта «святость» и «дурость» были тончайшим расчётом. Я строил не просто мастерскую. Я строил репутацию. И первая её крупица только что ушла в переулки, неся в руках залатанный медный котелок.

Возвращение в особняк Гороховых всегда было похоже на портал в другую реальность. Пахло тут не дымом и железом, а воском и затхлой роскошью. Я только переступил порог, намереваясь проскользнуть к своей чердачной обители, как из тени ниши у лестницы материализовалась Раиса. Она стояла, вытянувшись неестественно прямо, и смотрела на меня не с прежним откровенным презрением, а с новым, сложным выражением, в котором привычная ненависть боролась с суеверным страхом. Теперь её взгляд скользил по мне, будто пытаясь разглядеть черты неведомого существа, притаившегося в обличье бывшего гимназиста.

— Вячеслав Иванович вас к себе в кабинет требуют, — произнесла она отрывисто, голос её был ниже и напряжённее обычного. — Сейчас. Ждут.

Она не добавила привычного едкого комментария, не скривила губы. Просто отступила назад, давая мне пройти, и её молчаливая настороженность была красноречивее любых слов. Я кивнул, не удостоив её взглядом, и направился вглубь дома. Каждый шаг по старому скрипящему паркету отдавался в висках ровным, нарастающим гулом.

Внутреннее чутьё мне подсказывало, что предстоящий разговор не сулил ничего хорошего, но я чувствовал не страх, а холодную, собранную готовность к бою. Мой плацдарм был обустроен, союзники найдены. Пора было определить формальные границы с временным сюзереном.

Кабинет Вячеслава Ивановича был таким же, как и он сам — массивная, тёмная мебель, книги в переплётах, которые явно стояли для антуража, и тяжёлый запах дорогого табака и старых бумаг. Он сидел за письменным столом, отложив в сторону газету, и его лысая голова с седой бородкой-лопаткой была освещена лампой под зелёным абажуром, отчего лицо казалось неестественно бледным и немного нереальным.

— Алёша, садись, — мягко произнёс он, растягивая мое имя и жестом указывая на кресло напротив. Его голос пытался изобразить отеческую теплоту, но сквозь неё проступала стальная струна раздражения. — Как дела на фабрике? Слышал, ты там отличился.

Я сел, сохраняя спину прямой, и положил руки на колени. — Всё в порядке, дядя. Работаю. Осваиваюсь.

— Осваиваешься, — он нарочито медленно протёр очки платком, давая паузе повиснуть в воздухе. — Мне Борис Петрович намедни говорил, что ты у него чуть ли не главный по механике стал. Неожиданно. Откуда у Митрофанова сына такие познания? Книги читаешь? Какие?

Он снова надел очки, и его холодные глаза, увеличенные стёклами, уставились на меня с притворным участием. Я чувствовал каждый его вопрос как щуп, которым он пытался нащупать слабину.

— Стараюсь быть полезным, — парировал я, не опуская глаз. — Отец всегда говорил, что практика — лучший учитель. А книги разные попадаются, всех не упомнишь.

— Практика, — он кивнул, и его пальцы принялись барабанить по столу. — Это хорошо. Но и о репутации думать надо. Молодой человек, из хорошей семьи, а ты, я слышал, по ночам пропадаешь. В сомнительных районах. Собачий переулок, говорят. Это не лучшая компания для племянника Горохова.

В его голосе зазвучала уже откровенная сталь. Он перешёл к главному. Лицемерная завеса приличий начала спадать. Атмосфера в кабинете сразу стала густой, тяжёлой, как заводской смог.

Я чувствовал, как каждый нерв натягивается до предела, но внешне оставался спокоен, как поверхность воды перед бурей. Его слова повисли между нами откровенным вызовом. Я не стал опускать взгляд, напротив, чуть приподнял подбородок, встречая его увеличившиеся за стёклами очков глаза без тени прежней, почтительной неуверенности. Теперь я смотрел на него не как молодой племянник на старшего родственника, а как равный на равного. Как инженер на инженера. Как противник на противника.

— Благодарю за заботу, Вячеслав Иванович, — мой голос прозвучал ровно, чеканно, без малейшей подобострастной ноты. — Что касается моих познаний, то я всегда полагал, что настоящие знания не имеют сословных предрассудков. Фабрика же идеальная площадка для их проверки и применения, — я сделал небольшую, но ощутимую паузу, давая ему прочувствовать вес каждого следующего слова. — Что же до моих прогулок… Вы совершенно правы, я действительно бываю в разных районах. Уверен, для будущего инженера жизненно важно знать город, в котором он работает, со всех его сторон. Это развивает не только наблюдательность, но и понимание жизни. А насчёт компании… — я чуть скосил глаза, будто вспоминая, и в голосе моём прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония, — я всегда считал, что умею отличать полезные деловые контакты от бесполезных.