Пока я работал дрелью, мои пальцы касались металла станины в районе трещины. Я не чинил её, но я сделал нечто иное — я «скрепил» её на молекулярном уровне, создав невидимый силовой каркас, своего рода внутреннюю армирующую сетку. Это не было лечением, это была стабилизация. Трещина оставалась, но теперь она была не слабым местом, а просто шрамом, не влияющим на прочность.

Когда все детали были готовы, мы с Гришкой притянули пластины мощными болтами. Конструкция выглядела грубовато, но была довольно прочной. Я не убрал проблему. Я сделал так, что проблема перестала быть таковой.

— Всё, — я вытер пот со лба пыльным рукавом. — Давайте пробовать.

Колчин, не говоря ни слова, подошёл к прессу, с некоторым сомнением взялся за рычаг и медленно, с натугой, начал на него давить.

Раздался ровный, мощный скрежещущий звук — звук работающего здорового механизма. Поршень плавно и неумолимо пошёл вниз. Он работал. Более того, он работал плавнее и тише, чем прежде.

Старик отпустил рычаг и обернулся ко мне. В его глазах было нечто, чего я у него ещё не видел — чистое, неподдельное уважение.

Ровный гул работающего пресса был музыкой. Не той, что услаждает слух, а той, что говорит о порядке вещей, о правильном решении, о победе разума над хаосом. Он заполнил мастерскую, вытеснив прежние звуки — скрежет, ругань и гнетущее молчание безысходности.

Колчин не ограничился одним движением рычага. Он запустил пресс на полный цикл, загрузив в него комок сырой глины. Поршень, не колеблясь, плавно и мощно опустился, сжав материал в идеально ровный брикет. Звук работы был ровным, без посторонних стуков, визгов или дрожи. Моя импровизированная система распределения нагрузки сделала её ход ещё более уверенным и стабильным.

Старик вынул брикет, ощупал его пальцами, поставил на верстак и отступил на шаг. Он смотрел то на пресс, то на меня. Его скуластое, испещрённое морщинами лицо было кратером, из которого извергалась гамма чувств: недоверие, удивление, и, наконец, неподдельное, почти детское изумление.

— Чёрт возьми… — он произнёс это тихо, с придыханием, словно человек, ставший свидетелем чуда. — Ты… ты не просто починил. Ты его улучшил. Как ты это сделал? Как ты убрал трещину? Я же видел, ты её даже не трогал!

Он подошёл вплотную, вглядываясь в место, где была трещина, водя по нему пальцами, пытаясь нащупать хоть какой-то изъян. Но там был лишь гладкий, холодный металл.

Я вытер руки о тряпку, собираясь с мыслями. Раскрывать магию было нельзя. Но можно было раскрыть логику.

— Я её не убирал, — честно сказал я. — Я просто перераспределил нагрузки. Представьте арку моста. Если в одном кирпиче есть трещина, то мост скоро рухнет. Но если поставить с двух сторон мощные контрфорсы, которые примут на себя вес, то треснувший кирпич будет просто частью кладки, не более. Ваш пресс теперь имеет такие контрфорсы. Трещина никуда не делась. Она просто больше ничего не значит.

Колчин слушал, и его ум, отточенный десятилетиями работы с материей, схватывал суть. Он снова посмотрел на мои распорные пластины, на ровно работающий механизм, и кивнул. Сначала медленно, потом увереннее. Он не до конца понимал «как», но он видел и чувствовал результат.

— Таких «хитростей»… — он покачал седой головой, и в его глазах вспыхнул огонёк, которого я не видел у него прежде, огонёк живого, не угасшего с годами интереса. — Таких «хитростей» я за сорок лет не видел. Ни у механиков из города, ни у инженеров с их чертежами… Ты, парень, либо гений, либо колдун.

Он сказал это не с подозрением, а скорее с уважением к необъяснимому мастерству. И в его тоне прозвучало нечто гораздо более важное, чем простая благодарность — признание равного. Ремесленник признал ремесленника.

— Ладно, — он хлопнул себя по бёдрам, сметая глиняную пыль. — Договор есть договор. Сиди, не зевай.

Он повернулся и зашагал вглубь мастерской, к заветной двери в подсобку, где хранились его самые ценные запасы. Гришка, стоявший у входа, присвистнул.

— Лёх, да ты волшебник… Я думал, он сейчас тебя этим молотком по башке треснет, а он… он тебя чуть ли не за сына готов признать.

Я лишь усмехнулся, разминая усталые пальцы. Это была не магия. Это была просто верная мысль, воплощённая в правильном действии. И это, как я начинал понимать, в данном случае было куда могущественнее любой магии.

Старик вернулся из подсобки с двумя мешками, причём туго набитыми. Он водрузил их передо мной с таким видом, будто вручал государственную казну. Мешки были из плотной холстины, и сквозь ткань проступала прохладная влага.

— Держи, — буркнул он. — Два мешка, как договаривались.

Я развязал веревку и заглянул внутрь. Глина была именно такой, какой я её представлял по описаниям в книге — тёмно-серой, с явственным синеватым отливом, будто в неё добавили растёртый в пыль лазурит. Она была однородной, без примесей песка или камней, и пахла не просто сырой землёй, а чем-то древним и глубоким, как донный ил из самой сердцевины мира. Я сжал в пальцах небольшой комок, он был удивительно пластичным, холодным и бархатистым на ощупь, словно живая плоть.

— Спасибо, — сказал я искренне. — Это именно то, что нужно.

Старик кивнул, наблюдая, как я исследую материал.

— Меси до однородности, — внезапно выдал он, словно отчитывая подмастерье. — И дай «созреть» сутки перед лепкой. В ящике, под влажной тряпкой. Иначе поведёт при сушке, потрескается.

Это были не просто слова. Это был совет мастера, передача знания. Я кивнул, показывая, что услышал и принял к сведению.

И тогда он произнёс нечто совершенно неожиданное. Он посмотрел на меня поверх очков, съехавших на кончик носа, и его голос потерял привычную ворчливую окраску, став почти участливым.

— Заходи, если ещё что понадобится. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в моё сознание. — И если эту глину на что-то серьёзное пускать будешь, то покажи, что получилось.

В этой фразе было всё. Признание. Уважение. И любопытство творца, который чувствует, что его материал попадает в умелые руки и, возможно, превратится во что-то, чего он сам никогда не видел.

Я снова кивнул, на этот раз более солидно.

— Обязательно. Спасибо, дед Колчин.

Он махнул рукой, якобы отмахиваясь от благодарности, но я видел, что ему приятно. Он повернулся и снова уставился на свой пресс, который теперь работал как часы, но в его позе уже не было прежнего отчаяния, а лишь удовлетворение и лёгкое недоумение.

Я взвалил мешок на плечо. Он был тяжёл, но эта тяжесть была приятным грузом возможностей. Гришка, молча наблюдавший за всей сценой, присвистнул, оценивая размеры добычи, и схватил второй мешок.

— Ну что, технарь, — сказал он, когда мы вышли из мастерской, — похоже, ты нашёл себе ещё одного друга. Только смотри, не обожгись. Эти старые мастера, они как эта глина — снаружи мягкие, а когда нужно превращаются в кремень.

Мы вышли на улицу, где вечерние сумерки сменились непроглядной ночью. Я нёс на плече не просто глину, это был ключ к новой силе. И понимание того, что даже самого упрямого дракона можно приручить, если знать, как правильно подойти к его логову.

Дорога обратно в дом Гороховых была похожа на возвращение из другого измерения. Из царства огня, глины и грубой силы в мир притворства, натянутых улыбок и скрытых угроз. Я шёл через тёмные переулки, неся на плече не просто мешок, а трофей, добытый в честном бою с упрямством и недоверием. Гришка, шагавший рядом, наконец нарушил молчание, продиктованное усталостью и сосредоточенностью.

— Ну, Лёха, — начал он, и в его голосе слышалось неподдельное уважение, смешанное с лёгким недоверием к увиденному. — Я, конечно, знал, что ты парень не промах. Но чтобы так… Я думал, ты только книжки умные читаешь, а ты и руками работать умеешь. Да так, что старый Колчин, которого все местные мастеровые боятся, смотрел на тебя, как на бога какого-то.

Я усмехнулся в темноте, перекладывая тяжёлый мешок на другое плечо. Мышцы ныли, но это была приятная усталость.